Глава 3 – Соловки

 

Поездка

 

Начало

 

Это название знакомо с детства. Сначала — как имя монастыря, такое же известное, как «Киево-Печерская Лавра» или «Троице-Сергиев Монастырь», потом — как место ссылки где-то на краю света. Ознакомиться и увидеть удалось только в 1976 году. Мой маршрут начинался из г.Северодвинска. Три с половиной часа добирались от Северодвинска до Архангельска на речном трамвайчике. Туристический маршрут начинается от причалов Архангельского порта.

Северная Двина — река значительная, но не огромная, сама она не поражает воображение подобно рекам Сибири. Дельта С.Двины — явление необычное. Она состоит из пяти больших рукавов и неисчислимого количества рукавов поменьше, а то и совсем незначительных. Один из этих рукавчиков проходит через г.Северодвинск и делит его на две части: сам город и пригород – Ягры. Ягры — собственно говоря, остров: с одной стороны Белое море, с другой – небольшой рукав Северной Двины. Отсюда и начинается путешествие по узкому рукаву, пустынному и безлюдному. Волна от трамвайчика с шумом набегает на низкие болотистые берега. Они лишены леса, кое-где торчат отдельные кусты да шевелится стена камыша от волн и ветра. Изредка попадаются моторные лодки. Они идут к местам охоты, рыбалки, или возвращаются на лодочную пристань Северодвинска.

Постепенно узкий рукав делается все шире и наконец впереди большое водное пространство — это Никольский рукав Северной Двины. Ширина его заставляет вспомнить Иртыш и Обь. Ветер развел волну, трамвайчик стал клевать носом. Если суммировать количество воды, заключенное в рукавах, рукавчиках и протоках дельты Северной Двины, то, вероятно, ее объем будет превышать годовой сток реки. Это и не удивительно: кругом плоская низменность, болота, вода застаивается, течения почти нет. Идем вверх по Никольскому рукаву Двины. Трамвайчик, казавшийся в тиши Северодвинска вполне солидным, здесь пал духом и съежился. Его бьет волна, он не идет — мотается, стараясь изо всех сил. Никольским рукавом идем почти до конца. Только перед самым Архангельском выходим в основной рукав реки. Он меньше Никольского, но прямее и глубже. Это судоходный рукав — основной путь для всех морских судов, идущих с моря в Архангельск или обратно. У нового здания морского вокзала пришвартован морской теплоход «Буковина», один из двух, обслуживающих Соловецкие рейсы.

На осмотр Архангельска оставалось не много времени. Впечатление довольно странное. Кажется, все силы города ушли в реку и море, в суда, причалы, пирсы, склады и только остаток их обращен на благоустройство и реконструкцию самого города. Масса деревянных построек, одно- и двухэтажных, живописно покосившихся в разные стороны. Рядом — современные и даже шикарные здания, врезавшиеся в их среду. Скрипит трамвай, автобусы подпрыгивают на неровностях, улицы узки, дороги еще уже — дух старого, деревянного, северного, отдаленного города. Взор его по-прежнему обращен в морскую даль.

Архангельск удален от моря. Сорок километров идет «Буковина» по выходному рукаву Северной Двины. И только на этом пути, непрерывно вглядываясь, начинаешь понимать узкую специализацию, мощь и своеобразную силу этого города. Все сорок километров по обоим берегам тянутся непрерывные лесные биржи, лесопильные заводы, склады, причалы, погрузочные площадки, пришвартованные суда под самыми различными флагами мира. Лесовозам не хватает места у погрузочных стенок, многие стоят в ожидании на якорях посредине реки. Горят прожектора, работа не утихает ни днем, ни ночью. Безлесная Европа с жадностью грузит пиловочник, которому нет цены. Хватают все: доски, брус, рейки, рудничную стойку.

Вдоль берегов — запани. Гирлянды связанных тросами бревен окружают огромные плоты сплавного леса. Трактора длинными тросами таскают кругляк расформированных плотов. Они вынимают его из воды и укладывают в штабеля высотою в многоэтажный дом. Штабелям этим нет ни числа, ни края. Кажется, что непрерывно работающие лесопилки так никогда и не покончат с ними.

По этому же рукаву С.Двины идут плоты, это бесконечный поток сплавной древесины из леспромхозов, расположеннх выше по течению реки. Они пополняют запасы. Их толкают носом тупорылые буксиры. Они выглядят муравьями, терпеливо передвигающими груз, во много раз превышающий их собственный вес.

Белое море мелководно. Судоходный фарватер обозначен мигающими бакенами, он уходит далеко в море. Спокойно. Волна незначительна, качки почти нет. Уже темно и пора спать. После выхода из рукава Северной Двины остается еще триста километров пути. Впрочем, это не наименьшее расстояние до Соловков. Если двигаться не на Архангельск, а на Кемь, то между Соловками и берегом Белого моря всего шестьдесят километров. Этот путь, весьма оживленный в старину, сейчас заброшен и не играет главной роли.

 

 

Соловецкий архипелаг состоит из восьми десятков островов различной величины. Много и незначительных, похожих на отдельно стоящие скалы. Путь наш лежит к главному — «Большому Соловецкому» острову. Почти всю вторую половину пути теплоход сопровождают то ровные, то горбатые острова, заполняющие горизонт и уходящие за него. Потом слева, все больше, заполняют горизонт очертания большого, лесистого, зеленого острова со смутно различимой возвышенностью. На ее вершине горит свет — это колокольня церкви, по совместительству выполняющая обязанности маяка. Гора невелика — метров до ста над уровнем моря, но на приземистом острове она кажется значительной. Кстати, это и есть место первоначального поселения монахов-отшельников. Здесь в 1430 году был заложен первый соловецкий скит.

 

 

Это была эпоха Василия Темного, великого московского князя. В это время Россия едва поднимала голову после татарского ига. До одинокого соловецкого скита в Москве, естественно, никому никакого дела не было. Да и не только до скита, до всего этого далекого края. Все это была область интересов и забот «Господина Великого Новгорода». Новгородские ушкуйники испокон веков заплывали сюда, оставались на вынужденные зимовки, промышляли пушнину и рыбу, сталкивались с местным населением, оставляли после себя отдельные заимки и поселения.

Когда идешь на современном комфортабельном теплоходе — страшно подумать как пятьсот, и даже тысячу лет назад на утлой самодельной посудине добирались сюда люди и сколько же их легло дорогою. Если даже путь их был короче и шли они из Кеми, нужно помнить, что это — море, для которого солнце и безветрие – редкое, счастливое и недолгое исключение.

Теплоход все уклоняется влево, повидимому огибая длинный остров. Долго впереди ничего не видно, кроме зеленой полосы леса, как бы встающей из моря. Наконец выглянули высокие белые колокольни, шатровые верха крепостных башен. Они еще еле различимы и выглядывают из-за зеленого острова, расположенного прямо на пути. Теплоход огибает остров и удивительная картина — перед глазами.

 

 

О первом впечатлении едва ли можно сказать лучше, чем это сделал отец Досифей. Он архимандрит Соловецкого монастыря и автор старинной книги «Описание Соловецкой Обители»: «…Приближаясь к сему монастырю, при первом общем взгляде на его наружность смешанно приемлет чувство приятного, странного и величественного». В натуре отца Досифея перемешаны свойства поэта и практика-исследователя, привыкшего к языку морских лоций. Относительно развертывающегося пейзажа едва ли можно сказать лучше и точнее даже сейчас: «От моря до самых стен обители, почти на две версты во внутренность материка, простирается морская гавань или залив, загроможденный с моря лудами или малыми островками, поросшими кустарником и мелким подчищенным березняком в виде мелких рощиц, кои отменную придают красоту монастырской окружности».

 

 

Средину Соловецкой гавани занимает остров. Он хорошо прикрывает и защищает гавань от волн и ветров. Еще теплоход только входит в гавань, до причала несколько километров, но ход уже резко сбавлен. Кажется, что теплоход уже не идет — он крадется, с осторожностью выбирая путь. Кругом мели и каменные останцы. С борта теплохода ясно видно дно, усеянное огромными валунами. Трудно представить, как морской теплоход сумеет добраться до берега. Но он все ползет и ползет по узкому извилистому фарватеру. Достаточно снять навигационные знаки — ржавые железные бакены и примитивные вехи — и в гавань не попасть не только морскому теплоходу, но и мелкосидящим его собратьям.

Во времена старинных парусников, под охраной артиллерии самого монастыря и его выносных батарей, соловецкая гавань практически была неприступна. Монахи обозначали фарватер огромными дубовыми крестами, установленными на каменных холмиках. Их снимали, когда нужно было у «гостей» отбить охоту к нападению.

По хмурому небу ползут серые низкие облака. Кругом мирно плавают дикие утки, глубоко равнодушные как к теплоходу, так и к людям. В ковше залива, который подходит почти вплотную к бывшему парадному входу в монастырь, прикрытые выступающим мысом стоят борт к борту современные серые военные суда с бесчисленными антеннами и морской командой. Странная это стоянка. Совершенно непонятно как они сумеют выбраться из этого катастрофического мелководья. Где уж там по тревоге — хоть бы как-нибудь.

Как это ни удивительно, а теплоход добрел-таки до железного понтона, заменяющего пристань и связанного с берегом длинной деревянной эстакадой. Томимся от безделья. Теряется золотое время: на завтрак, на организацию групп, на ожидание гидов. А времени так мало — всего один световой день! Толпимся на палубе, жадно вглядываясь в контуры приземистых, серых, как бы поседевших крепостных стен монастыря. Пошел мелкий, тихий, нудный дождь.

Ну наконец-то! Под дождем поднимаемся к небольшой возвышенности, на которой расположен монастырь. Идем по деревянным тротуарам. Такие были в старых сибирских городах вроде Тобольска. Здесь они тоже насчитывают не одну сотню лет.

 

 

Все помещения монастыря сосредоточены внутри крепостной стены. Соловецкий монастырь — это кремль. Крепостная стена имела первоначально семь ворот; все они наглухо заложены, в том числе и парадные «Святые Ворота». Сохранились только Никольские. Чтобы попасть в них, огибаем часть стены. Никольские ворота расположены на стороне, противоположной главным; они служили в свое время для хозяйственных нужд. Расположены они сразу за угловой Никольской башней, сильно выступающей за обрез стены. Кладка башни — огромные валуны и только самый верх стены – кирпич. Серые обкатанные валуны, серая мостовая, серое небо с нахмуренными облаками. Мы входим в низкие арочные ворота и погружаемся в историю.

 

Топография кремля

 

Соловецкий монастырь занимает каменистый мыс, полого спускающийся к бере-гу моря. Это узкая полоса земли, ограниченная морем с одной стороны и водами Святого Озера с другой.

С точки зрения хозяйственных нужд, возможностей автономного существования и военной обороны место это следует признать уникальным. Это тем более удивительно, что выбор производился более пятисот лет назад. Никто в те времена и не думал о большом монастыре, не руководился проектом или инженерными изысканиями. Просто несколько монахов выбирали место для скита. Но то, что этот выбор — не случайность, а расчет, смекалка и умение предвидеть — очевидно: эти же монахи забраковали место на Секирной Горе, где размещался первоначальный скит, в известной мере уже обжитый.

Оборонительные стены кремля имеют в плане форму пятиугольника, обращенного острой вершиной к югу. Общая длина стен монастыря несколько более километра, точнее – 509 сажен. Башен восемь. Пять из них вынесены по углам пятиугольника. Это башни круглые, коренастые, высотою около пятнадцати метров. Первоначально они не имели шатров. Бойницы различного боя расположены в четыре яруса.

Еще три башни, в плане квадратные, расположены в пряслах стены. Собственно, в прясле стены первоначально была одна — Успенская, на стороне, обращенной к морю. В этой башне были основные, парадные ворота – «Святые», с выносным портиком, опирающимся на две фигурные круглые колонны. Две другие башни были пристроены в начале XVII века для расширения хозяйственного двора. У них и названия соответственные: та, что южнее — Поваренная, та, что севернее — Квасоваренная.

 

 

Кладка стен и башен циклопическая. Валуны в пять и шесть метров длиной при значительной ширине и высоте — далеко не редкость. Более двух третей по высоте стены кладка валунная, и только самый верх кирпичный. Если учесть высоту стен — а это до девяти метров — и примитивность подъемных сооружений, сделанная работа вызывает невольное уважение. При толщине стен в шесть метров, насыщенности артиллерией и наличии выносных батарей крепость была совершенно неприступной, и не только для шестнадцатого века. Она и доказала это на деле.

Официальная история Соловецкого монастыря начинается с 1430 года. Она может быть четко разделена на три периода.

Первый — продолжительностью около ста лет. Это период борьбы за существование, поисков признания и опоры. Период элементарной организации своего быта и первоначального накопления.

Второй — это жизнь и деятельность игумена Филиппа. Этот период ничтожен по времени — всего двадцать восемь лет, но он необыкновенен, просто невероятен по своим последствиям. За этот период создан тот монастырь, которым он был в последующие 400 лет. Перестроен весь быт монастыря, выполнен огромный объем строительных работ, осуществлены уникальные инженерные сооружения, заложены основы оборонной мощи и поднят авторитет до уровня внеразрядного монастыря.

Третий — последний период, когда монастырь был ликвидирован. Это период безжалостного уничтожения уникальной старины, превращения в концентрационный лагерь, период пожара и запустения. В наше время он завершается организацией музея, попытками вести реставрационные работы и превратить Соловки в туристический объект.

 

 

Первый период

 

Первое поселение — скит на Секирной Горе — было недолгим. Со смертью одного из первых монахов Савватия и приходом нового отшельника старца Зосимы скит был перенесен на место существующего монастыря. Место это по соображениям хозяйственным, транспортным и военным было значительно лучше первоначального. Скит постепенно развивался, увеличивался и приобретал характер небольшого монастыря.

Соображения экономические, юридические и военные заставляли думать о его официальном признании и утверждении. Характерно, что за признанием, разрешением и помощью игумен монастырька обратился не в Москву к великому князю Ивану-III, а прямо в вольный город Новгород. Оно и не удивительно. В Москве времен Ивана-III мало что знали об этом удаленном крае, да и причин интересоваться еще не было.

Другое дело Новгород. Безымянные новгородские ушкуйники с незапамятных времен промышляли на севере охотой, торговлей и грабежом. Они проникали все дальше. В Новгороде знали этот край и были причины его ценить и заботиться об освоении. Приблизительно с девятого века началось интенсивное использование и заселение этого края выходцами из Новгорода. К двенадцатому веку Новгород имел на Севере настоящий административный центр, своеобразную северную столицу — Холмогоры.

Голос игумена с «Большого Соловецкого Острова» был услышан, полезность окраинного монастыря на островах оценена, дано не только разрешение, но и пожалованы первые территории для освоения и кормления. Первые сто лет — это путь обычный для многих монастырей. Скит, малолюдье, слабость и экономическая и военная, труд по освоению края, изыскание способов кормиться и выжить, деревянные кельи, малая церковка и тын-ограда, обеспечивающая хотя бы элементарную возможность обороны. Здесь добавилось еще и создание плавсредств, отыскание рыболовецких тоней и организация солеваренного производства.

В основе этого первого этапа лежал личный труд и доходы, главным образом трудовые. Жизнь осложнялась частыми пожарами. Так и остался бы этот монастырь третьестепенным, каких было на Руси сотни, если бы не уникальное географическое положение и природные богатства этого края. До природных богатств охотников было вполне достаточно: шведы, датчане, финны, впоследствии англичане и голландцы вооруженной рукой старались оттеснить сначала новгородцев, затем Москву от моря, пушнины, рыбных промыслов и лесных богатств.

В этой гуще военно-торгового соперничества и прямого грабежа укрепленный, сильный, хорошо изучивший край монастырь мог стать козырем и надежной опорой. Таким Соловецкий монастырь и стал. В этом особенность его развития, истории и значения.

Все эти соображения начали по-настоящему доходить до Москвы только со времени Ивана Грозного. Можно как угодно относиться к особенностям его внутренней политики и деятельности, но внешняя политика Грозного должна быть признана последовательной, разумной, эффективной и расчитаной на большой срок вперед. В царствование И.Грозного Москва обрела необходимые силы, централизация государства шла полным ходом. В 1552 году присоединена Казань, в 1556 — Астрахань. В течение всей своей жизни Грозный вел ливонские войны, упорно пробиваясь к Балтийскому морю. В 1570 году присоединен Великий Новгород и все его владения подчинены Москве.

Север стал нужен. Его богатства нужно было защищать. Иван Грозный был первым царем, дарившим Соловецкому монастырю не ризы и молитвенники, но порох, ручницы и затинные пищали, посылавшим воевод на подмогу и приказывающим строить оборонные сооружения. Опасность же была совершенно очевидной. Столетиями редкий год обходился без вооруженных столкновений на Севере. Они тянутся непрерывной чередой с IX – X века, времен королей Эрика и Гарольда. Разбойника XI века «Торира-Собаку» в XII сменяет такой же насильник и разбойник Ивар. Большой военный поход состоялся в XV веке, когда объединенный флот Швеции, Гамбурга и голландцев систематически опустошал и грабил побережье Белого моря. Опасность не уменьшалась — она росла с каждым годом. Иваном Грозным был заложен город и порт Архангельск — опора и защита Севера.

 

Жизнь святого Филиппа

 

Феодор Степанович Колычев родился 11 февраля 1507 года. Отец его Степан Иванович сын Колычев владел поместьями в Деревской пятине «Господина Великого Новгорода». Феодор получил хорошее образование: «…вразумляется книжному учению и воинской доблести». Карьера его началась очень удачно — Феодор Колычев в Москве, при дворе «Великого Государя». Но… В 1537 году резко изменилась обстановка. В Новгороде казнены его дядя и другие родичи, всего десять человек из этой фамилии. Курбский впоследствии утверждал, что Феодору Колычеву была послана голова его родного брата… Так или иначе, но тучи собирались над головой.

Оставалось одно — бежать! Он спешно покинул Москву, бежал тайно, и не в Литву, как поступит Курбский, а на привычный Север. Скрывался на Онежском озере. В Кижах, говорят, был и пастухом. Подвигаясь все дальше на север, попал в Соловецкий монастырь. Шел 1538 год. С мирской карьерой было все кончено. Возврата не было.

В монастыре исчез Феодор сын Колычев. Появился принявший постриг инок отец Филипп. Инок Филипп старательно исполнял «послушания», выпадавшие на его долю. Тем временем о Феодоре Колычеве забыли.

С 1548 года он избран и утвержден в должности игумена Соловецкого монастыря. Ему он и посвятил в сущности всю жизнь — двадцать восемь лет. Из них десять в качестве рядового инока и восемнадцать — в роли игумена, полновластного хозяина обители.

Принял он обитель в тяжелом, почти катастрофическом состоянии. Пожар 1538 года буквально истребил обитель — все ее постройки были деревянными. Кое-что было восстановлено к началу его игуменства, но и эти постройки были деревянными. Обитель совершенно беззащитна в военном отношении: ни оружия, ни добрых защитных стен, плохо и с доходами, братия нередко голодает и «бредет врозь». В должной степени не решен ни один хозяйственный вопрос: воды – и той не хватает, а зерно нужно молоть вручную.

Деятельность игумена Филиппа оказалась очень плодотворной. Редкий ум, дар предвидения, умение находить союзников, выдающийся талант инженера-строителя, твердая и последовательная воля организатора и исполнителя характеризуют его и объясняют удивительные результаты его деятельности. При нем не только спроектированы, но и осуществлены основные работы капитального строительства, определившие лицо монастыря. Рассмотрим их.

Трапезная — первое каменное, двухэтажное здание обители. Стены из валуна и кирпича; здание значительное по размерам. Помещение с центральным поддерживающим столбом и удивительно сложными кирпичными сводами. По своей архитектуре родственно новгородской классике.

Успенский Собор — представляет собой одно целое с трапезной. Впоследствии здание крытой двухэтажной галереи свяжет этот собор и трапезную в один блок с Преображенским собором. Характер кладки везде один — те же валуны снизу, верх из кирпича.

Преображенский Собор — здание огромное, совершенно необычной архитектуры. Стены наклонные, тип усеченной четырехгранной пирамиды. Сейчас собор лишен своих завершающих глав и крестов. В современном виде не сразу признаешь в нем храм. Но и в своем первоначальном оформлении это скорее цитадель, в которую заложено больше мыслей о военной обороне, чем о служении Богу.

Святое озеро — одним из слабых мест монастыря была пресная вода. Правда, на острове площадью 264 км² налицо около пятисот озер и воду можно возить. Наконец, можно было выкопать колодцы на своей территории. Вероятно, они могли бы дать необходимую воду, но открытым оставался бы вопрос о мельницах, крупорушках, водоснабжении в условиях осады, водных путях вглубь острова. Комплексное решение этих вопросов и сейчас, через четыреста лет, повергает в изумление. Нужно не забывать, что это — середина XVI века, что это глухой северный монастырь, где нет ни опыта, ни аналогов подобных мероприятий. Вплотную к монастырю был выкопан водоем огромных размеров — «Святое Озеро», но дело этим не кончилось.

 

 

Питьевая система — чтобы сделать Святое озеро проточным, была создана «питьевая система». Это цепочка из 52 озер, связанных искусственными каналами. Вода, последовательно перетекая из одного в другое, заполняет котлован Святого озера, проходит под территорией монастыря, обеспечивает его водопроводом, приводит в действие мельничные приводы, а излишки сбрасываются в море. Мельничные приводы давно разрушены, а система жива! Качество работ здесь таково, что в неремонтируемом состоянии эта система работает пятую сотню лет и способна работать до той поры, пока не будет подвергнута искусственному разрушению. Впрочем, и остальные сооружения времен Филиппа столь же продуманы и долговечны.

По части этой питьевой системы, охватывающей всего пять больших озер, мы проехали на лодках. Каналы шириной от двух до шести метров. Все они выкопаны искусственно; объем земляных работ велик, учитывая каменистый характер грунта. Все стены каналов наклонны и выложены до дна валунами, тщательно подогнанными друг к другу. Лес подходит прямо к воде, кроны сплелись над каналом — получился зеленый тоннель с необыкновенно чистой водой.

Транспортная система — со времени своего создания «питьевая система» не была рассчитана на транспортировку грузов. Для этой цели была создана другая, независимая от нее система. Она охватывала до десятка озер, соединенных более широкими каналами. Система эта простирается вглубь острова на двенадцать километров и служила она для транспортировки сена, дров, строительных материалов и других хозяйственных грузов. Работы и здесь выполнены с той же степенью тщательности и безукоризненности инженерного расчета.

Дороги — они проложены по всему острову. Когда вышагиваешь теперь по этим дорогам — они не производят впечатления. Под ногами песок, редко камень, поверхность твердая, кругом вплотную стоит молодой лес: береза, ель, рябина, черемуха, кочки, брусника, по канавкам журчит вода. Но как обманчиво это первое впечатление! Когда археологи вмешались в разрез дороги, случайно сделанный при ремонте моста, оказалось, что техника постройки этих дорог XVI века не так проста: сначала делалась просека, потом выемка грунта, вымащивание дорожной траншеи крупным булыжником, затем укладывался слой из камня помельче и верхнее покрытие заполнялось галькой и песком. Это тем более поразительно, что применяемые в то время мощности ограничивались парой лошадей, а нагрузка и деформация, вызванная колесами телег была незначительной. В Италии по сей день благополучно действуют дороги времен Аппия Клавдия — думаю, что эти монастырские вполне сравнимы. Пять сотен лет они стояли и есть надежда по меньшей мере еще на столько же, несмотря на появление мотоциклов, автомобилей и тракторов.

Нужно отметить, что под руководством Филиппа строилась не военная крепость, а храмы, трапезные, кельи, погреба, каналы питьевой и транспортной систем, мельницы, крупорушки, искусственные водоемы — но каждый из этих объектов вносил свою долю в обороноспособность монастыря. Сооружения Филиппа как правило были многоцелевыми, капитальными и тщательно продуманными. Под келарней, Успенской церковью и трапезной размещены: хлебопекарня, мукосейка, хлебные, квасные и продуктовые погреба. Закрывай двери поплотнее и садись в глухую оборону, все для этого готово, а стены таковы, что выдержат и артиллерию.

 

 

Сам Филипп многого не успел сделать и осуществить, но его идеи и планы продолжали осуществляться. Строительство не прекратилось, оно продолжалось и шло в направлении, намеченном Иваном Грозным и осуществлявшимся Филиппом. Завершалось строительство монастыря, способного возглавить оборону Севера

Существующие сейчас оборонительные стены монастыря заложены в год смерти И.Грозного — 1584. В это время не было в живых и Филиппа. Оборонительные стены обители — это удивительное сооружение, уникальное по своей простоте, своеобразию и красоте. И место, и стиль, и архитектура, и величавая целесообразность, не говоря уже об изумительной прочности — все продолжение мыслей, идей и планов Филиппа. Сейчас трудно поверить, что это не его работа, настолько гармонируют эти стены с постройками, им осуществленными.

Десять лет руководил строительством крепостных стен другой выдающийся мастер. Работа осуществлялась местными силами, из местных материалов. Более того, вся инженерная, как проектная, так и исполнительская работа выполнена этим монахом обители. Обидно, что о нем почти ничего не известно: монах, отец Трифон, из поморов, уроженец Неноксы – маленького поселка на побережьи Белого моря.

Его создание — это не только колоссальный объем работы, но и сооружение необыкновенное по оригинальности замысла, конструктивной сложности, художественное по своему виду, вписанное в ландшафт самым удивительным образом. Имя этого монаха должно быть поставлено в один ряд с таким гением крепостного строительства, как Феодор Конь — автор московского «Белого Города» и Смоленского кремля. А мы? Мы в сущности ничего о нем не знаем, да и само имя его мало кому известно!

Когда стоишь на борту теплохода и серые стены монастыря уже тонут в таких же серых сумерках, невольно возникает вопрос: а как в наше время осуществлялся бы подобный объем работ? Сидел бы целый НИИ, да вероятно и не один, тянулось бы время, кормились бы десятки (если не сотни), не говоря уже о том, сколько диссертаций и всякого дармоедства было бы нагромождено вокруг проекта. Потом приступили бы к делу многоликие стройорганизации, тоже со своими НИИ. Но даже если по Бернсу — «при всем при том, при всем при том, при том, при этом» — дело бы завершилось, то неизвестно еще оказалось бы сооружаемое столь простым, разумным, долговечным и так вписанным в ландшафт, что кажется природой, а не созданием искусственным.

 

Иногда человека, крупного деятеля, характеризуют не только его масштабные дела, но и участие в вопросах второстепенных. Он становится как-то ближе, конкретнее, понятнее, когда видишь его в окружении повседневных трудностей, в гуще бытовых неурядиц, требующих и ждущих своего решения. Так и с игуменом Соловецкого монастыря Филиппом. Осуществляя огромное строительство, «одевая камнем» обитель, Филипп не забывал и мелкие вопросы и трудности окружающей действительности. Он был верен себе, находя и в этой сфере решения технически новые, самобытные и необычайно эффективные. Вспомним некоторые.

Кирпич издавна делался на месте. Тяжелая и трудоемкая была это работа, заняты: трудники, послушники и монахи. Все вручную: и копали, и мяли, и формовали. Теперь, когда потребность в кирпиче неизмеримо возросла, дошли до него и руки Филиппа. Он не только построил несколько новых заводов, но и изменил всю технологию. Вот что записали его современники и очевидцы: «Волом орут одним, что многие люди копали и глину мяли на кирпич людьми, а ныне мнут глину на кирпич коньми».

Ну хорошо, можно думать меры это вынужденные обстоятельствами: без кирпича не построишь. Ну, а квас? До кваса ли было игумену, обремененному огромным строительством, человеку до предела загруженному множеством своих обязанностей? Монастырь потреблял большое количество кваса. Это и повседневное питье, и составная часть многих блюд. Заняты в этом производстве: «…вся братия, и слуги, и многие из швальни». По указанию Филиппа изготовлена новая «техника» для варки квасов. Современники пришли в изумление и записали: «…квас сам сольется изо всех чанов, да вверх подоймут, ино трубою пойдет в монастырь, да и в погреб сам сольется и по бочкам разойдется сам во всем». Результаты работы этого своеобразного «автоматизированного цеха» налицо, теперь заняты: «…старец один, да пять слуг».

Весь круг техники, связанной с мукомольным и крупорушным производством, Филипп не выправлял — он создавал его заново, вложив и здесь свой всеобъемлющий инженерный талант. К концу его деятельности обитель располагала тремя мельницами, а также крупорушками, сушилами и мукосейками, работающими на водяном приводе. Вот что записали очевидцы: «Нарядил ветер мехами в мельнице веять рожь… Сеялка с десятью решетами, а работает один старец… Доспели решето, само сеет, и насыпает, и отруби, и муку разводит розно, да и крупу, и высейки…»

Рука Филиппа приложена и к отраслям, способным укрепить экономику монастыря: это организация широко поставленных солеварения и железоделательного производств. В монастыре появились запасы хлеба и продуктов. Готовить стали получше: «…щи с маслом, да и мясные приспехи разные, блины, пироги, и оладьи, и кружки рыбные, да и кисель, и яишница…». Видимо, раньше все это было в диковину, раз даже в летописи попало…

 

Закат Филиппа

 

Игумену Филиппу удалось привлечь широкое внимание к Соловецкому монастырю. Иван Грозный ценил его как крепость: слал военный «наряд» и делал денежные вклады. За ним потянулись и другие вкладчики, потекли деньги, поместья и вещи. Для строящегося Преображенского собора псковичи пожертвовали колокола. Как велики были эти вклады — видно из сопоставления цен: главный колокол весил 180 пудов и стоил 870 рублей, второй 95 пудов и триста рублей, колокола-подголоски — и те по пятьдесят рублей штука! И это в годы, когда копейка в день была обычной платой и для служки-работника, и для воина-стрельца. Денежные вклады тоже были солидными: вклад Грозного, например, составлял тысячу рублей. Вклад этот предназначался для постройки собора.

Слава монастыря росла. О деятельности и успехах Филиппа распространялись слухи, приукрашенные легендарными подробностями. Эта известность вместе с его твердым, бескомпромиссным харакетром, привычкой к независимости и неспособностью ко всякому ловчению и угодничеству и стали причиной его преждевременной гибели.

Дело началось с невиданного возвышения. Умер митрополит всея Руси. Новый преемник, назначенный второпях, просидел на своем стуле, по соседству с И.Грозным, всего три дня. Поиски надежного кандидата продолжались. И.Грозный настаивал на избрании Филиппа. Церковный Собор не отважился «въезжать поперек», да и авторитет Филиппа был достаточно высок — среди игуменов и архимандритов монастырей ему не было равных.

Сам он хорошо понимал обстановку. Ехал неохотно, оттягивал отъезд до последней возможности. Человек редкой душевной прямоты, удивительный по своей одаренности, из тех несгибаемых характеров, которые не часто дарит русская действительность, он ясно понимал: путь в Москву — дорога к скорой и неминуемой смерти. Осложнения начались с самого момента выборов. Для простого игумена, вступающего на высший пост церковной иерархии, поведение Филиппа было неслыханным: он ставил условия царю! Нужно помнить, что этим царем был Иван Грозный, да еще приближавшийся к концу царствования. «Чтобы царь и великий князь оставил «опричину», а не оставит царь и великий князь — и ему митрополитом быти невозможно».

Митрополитом всея Руси Филипп был избран. Пост главы православной церкви делал его вторым лицом в государстве. Недолгим было это возвышение. Невозможно было сочетать эти два характера. На первый раз Грозный терпеливо выслушал пожелания Филиппа и, конечно, и не подумал их выполнять. Дальше пошло хуже. Во второй половине 1567 года собрался Священный Собор. На нем Филипп выступил с осуждением действий царя. Весной 1568 года в Успенском Соборе кремля: «…учал мит-рополит Филипп с Государем на Москве враждовати об опричине, и вышел из митрополита, и жил у Николы у Сарого». Это отмечает летопись. Речь Филиппа в соборе была направлена против разделения государства опричиной, против казней. Она привела Грозного в ярость: «…он покинул собор в гневе».

Новое столкновение произошло 28 июля 1568 года в Новодевичьем монастыре. Опричники, стоявшие группой вместе с царем, не сняли в храме свои «тафьи», т.е. головные уборы. Филипп сделал резкое замечание: «Се ли подобает благочестивому царю, агарянский закон держати?». Это было последней каплей, решившей судьбу митрополита Филиппа. Но авторитет его был таков, что и Грозный не решился на открытую казнь. Начали «следствие» и поиски компрометирующих материалов. Естественно, обратились в Соловки. Игумену Паисию келейно посулили епископский сан. Грозному привезли документ о «волшебстве» бывшего игумена Филиппа и его порочном поведении. Земский Собор послушно выполнил осуждение Филиппа. Самого его пустить на заседание не решились. Но и отстраненный, и осужденный, он все-таки не был казнен. Его увезли в «Тверской отрочь монастырь, навечно». Когда обстоятельства несколько поулеглись, он был в монастыре удавлен Малютой Скуратовым без излишнего шума.

 

 

Филипп умер на шестьдесят третьем году жизни, человеком еще полным сил и замыслов, которым не суждено было осуществиться. Первоначально митрополит Филипп был похоронен при Тверском отрочь монастыре. В 1591 году его останки были перевезены в Соловецкую обитель, для которой он так много сделал. Для праха Филиппа вне стен обители была выстроена церквеобразная часовня, несколько похожая на польскую каплицу. Но и здесь не было покоя его праху! Он был канонизирован, то есть причислен к лику святых. В 1652 году состоялось торжественное перезахоронение. Им руководил Никон — будущий патриарх, сам прошедший суровую школу Соловков. Старинный парусник почти вплотную причалил к часовне. Никон, в то время еще митрополит Новгородский, сопровождал прах. Он же во время торжественной службы в Преображенском Соборе огласил послание царя — Алексея Михайловича. В этом послании он отрекался от кровавого террора И.Грозного и просил Филиппа простить содеянное.

В наше время, когда идешь от пристани к монастырю, справа у самого скрипучего и почерневшего деревянного тротуара видна часовня. Она закрыта, стены облуплены, стекла выбиты. Гиды проходят мимо торопливо и молча, экскурсанты тоже. Если кто из них спросит — отвечают: «Да, Филипп. Да, часовня. Да, не осматривается».

На этом память о Филиппе кончается. А зря!

Среди тусклых «святых», которые стали ими чаще неведомо почему, Филипп — как звезда. Он достоин памяти и уважения как великий инженер, изобретатель, организатор, строитель, мужественный талант с несгибаемым характером, человек, поставивший свои убеждения выше собственной жизни и не отступивший от казавшегося ему истиной ни на шаг, даже перед Иваном Грозным.

 

Исполнители и средства

 

Чем больше знакомишься с объемом строительных работ, осуществленных в XVI – XVII веках на территории Соловецкого монастыря, тем неотвязнее мысль: какими же силами все это осуществлялось? Братия монастыря в свои лучшие годы редко превышала 400 человек. Далеко не все были трудоспособны: значительную часть составляли люди дряхлые, старые и больные, доживающие свои дни в тиши монастыря и совершенно не способные к выполнению строительных работ. Часть принадлежала к иерархии монастыря и на этом основании выпадала из непосредственных исполнителей. Для того, чтобы обеспечивать бытовые нужды четырех сотен человек, нужно было постоянно держать на хозяйственных работах как внутри, так и вне стен монастыря значительный штат. Эта часть братии тоже не могла работать на строительстве.

Оставались бельцы-послушники, кандидаты в монахи. Это были люди чаще всего пригодные для любых работ, но, во-первых, число их не превышало полутора-двух сотен человек, во-вторых, из этого числа нужно исключить занятых на промыслах, тяжелых хозяйственных работах, морском транспорте и прочем обслуживании.

Невольно приходишь к выводу, что выполняя работы своими силами соловецкая братия и сейчас, через пятьсот лет, еще не успела бы закончить затеянный объем строительства. Единственный выход был в привлечении рабочей силы со стороны. Была категория людей, приходивших в монастырь чтобы временно, по обету и бесплатно, поработать на его благо. Однако категория эта не была значительной. Оставалось применение монастырем труда принудительного. На нем все и было построено.

Шло время. Менялись цари. Цари были разные — распоряжения же их были совершенно одинаковыми: все новые территории, права, льготы и привилегии предоставлялись монастырю. Последовательно и неуклонно Соловецкий монастырь превращался в полновластного хозяина огромной территории. На этой территории монастырь представлял власть административную, осуществлял функции полицейские, судебные и фискальные – по принудительному установлению и взысканию всевозможных налогов. Население подчиненных районов трудилось на монастырь. Оно или выплачивало налоги, или отрабатывало их на монастырских промыслах, или осуществляло заготовку строительных материалов и их транспортировку, или гасило свою задолженность, работая на строительстве.

Монастырь осуществлял и торговые операции. Одной из них была монопольная и беспошлинная торговля солью. Поставка соли на рынок составляла сотни тысяч пудов. Все эти обстоятельства приводили к накоплению значительных средств в распоряжении монастыря. Трудно оценить их с бухгалтерской точностью, но косвенное представление получить можно. Монастырь содержал военные силы, осуществлял большой объем строительных работ на своей территории, строил и поддерживал крепостные сооружения по всему побережью, начиная от современного Мурманска.

Это даже в ценах XVI – XVII веков — многие тысячи рублей. Очевидно, кроме этих огромных расходов оставался еще излишек, тоже достаточно солидный. Известно, что в трудные дни игумен монастыря выручал московское правительство, то есть финансировал самого царя. Только в XVI и первой половине XVII века это финансирование шагнуло далеко за сто тысяч рублей. Не следует забывать, что тысячи рублей тех лет — это не современные тысячи. Достаточно взглянуть на уровень цен, действовавших к примеру в 1753 году:

 

 

 

Нужно еще принять во внимание, что приведенные цены — это цены московские, то есть столичные, а не провинциальные, где они ниже. Да и сам 1753 год отстоит на сто с лишним лет от интересующего периода. Несомненно, что за такой срок и цены росли, и рубль обесценивался.

Некоторое представление о реальных ценностях тех времен можно — правда, тоже косвенно — получить и с другой стороны. Монастырь нанимал стрельцов. Они жили в монастыре и получали зарплату в размере трех рублей в год! Это составляет по неполной копейке в день — а жили они на собственном прокормлении, правда, кроме денег получали от монастыря весьма ограниченный паек, выдававшийся зерном.

Отборные столяры, резчики и художники высочайшей квалификации, занятые у царя Алексея Михайловича на художественной отделке дворцовых помещений, получали по четвертаку в день. Оплата эта была невиданной — «царской». Цена труда обычного работника составляла тоже три рубля в год.

Монастырь во многих случаях просто ничего не платил, вводя выполнение работ в обязательную повинность. Отсюда следует, что Соловецкий монастырь со всеми своими объектами и филиалами выстроен руками монастырских крестьян и в значительной мере ими же и оплачен.

 

Эволюция христианских идей

 

Монастырь по своей идее — это общество единомышленников, собравшихся, чтобы жить в соответствии с идеями, принципами и правилами, заложенными в первоначальном христианстве. Следовательно, нужно жить в бедности, кормиться собственным трудом, не иметь собственности, соблюдать заповеди и относиться к окружающим с кротостью, любовью и прощением — даже перед лицом насилия.

Каким же путем от такого отправного пункта можно было доехать до земельной собственности, накопления богатств, принудительного труда, прямой эксплуатации и закабаления таких же христиан, до крайностей насилия: земляных тюрем, лобных мест, штатных палачей, истязаний, убийств и нетерпимости? Самое поразительное, что при этом никто, по крайней мере официально, ни одного камня в первоначальном христианстве не отменял. Отсюда следует, что в практическом осуществлении идей от первоначального этапа вполне возможно прибыть к диаметрально противоположным обстоятельствам последующего этапа. Где и как успели свернуть?

В сознании каждого христианина первоначально было заложено представление о собственном ничтожестве и необходимости служить своему ближнему. Далее рассуждение шло, видимо, так. Я – христианин, следовательно я выше, лучше и ценнее остальных, еще не ставших христианами. Раз я лучше, то должен иметь привилегии. Я – монах и священнослужитель, следовательно я уделяю делам веры больше времени, нахожусь поэтому ближе к Богу, знаю основы христианства лучше и, следовательно, являюсь «первым среди лучших». Но если так — так и привилегии мои должны быть больше.

Привилегии стали вкрадываться по двум линиям: власти и обеспеченности. Вполне естественно, что «лучшие из лучших» не только стали считать себя привилегированной частью общества, но и добивались реальных привилегий. Как только принадлежность к определенному кругу дает известные права, возможности и привилегии — начинается стадия неминуемого разложения. Первоначальные идеи постепенно переходят в свою противоположность, делаются лишь флагом, своеобразным заклинанием, ничего общего не имеющим с действительным исполнением идей.

Чем интенсивнее накопляются привилегии и чем их больше, тем стремительнее и глубже идет процесс разложения общества, обесценения идей, превращения их в свою противоположность, в форму, которую все исповедуют, но никто не собирается неуклонно осуществлять.

Не эта ли схема лежит в основе разложения любой человеческой культуры?

 

Военная деятельность

 

Кажется — что может быть более несовместимым с идеями христианства, чем эксплуатация, насилия и убийства? История Соловецкого монастыря показывает: ничего, совмещалось!

После постройки каменной крепостной стены военизация Соловецкого монастыря пошла значительно быстрее. Уже к 1603 году военный гарнизон превышал тысячу человек. По всему Беломорскому побережью Соловецкий монастырь строил укрепления и расселял там военные отряды. Дело несколько осложнялось двойственностью подчинения. Войсками, находящимися на территории монастыря, командовал игумен. Отрядами на побережье — царский воевода. Непрерывная борьба за власть закончилась к 1637 году: царским указом воеводство было ликвидировано и с этого времени игумен стал по совместительству главнокомандующим.

Дело обороны монастыря и всего Беломорского побережья стало одной из его постоянных и основных обязанностей. Непрерывно росла и военная оснащенность монастыря: увеличивалось количество артиллерии, огнестрельного оружия, росли запасы пороха, свинца и ядер. По данным 1740 года только сам монастырь, без окраинных крепостей на побережьи, имел на вооружении свыше 70 орудий, тысячи единиц огнестрельного и холодного оружия. На складах хранились значительные запасы пороха, ядер и свинца.

Постоянное содержание значительных военных сил и необходимость все время эти силы увеличивать тяжелым бременем ложились на бюджет монастыря. Нужно сказать, что в 1651 году монастырю установлена архимандрия — это значит, что игумен повышался в звании и получал чин архимандрита. При этом значительно увеличивался не только его авторитет и значение, но и расширялись права. Одним из первых действий нового архимандрита было воистину необычайное решение военно-бюджетной проблемы: чтобы избавиться от расходов на оплату наемных стрельцов, начали обучать военному искусству самих монахов. Подход к этому делу был настолько серьезным, что в 1657 году состоялась настоящая военная аттестация монахов, с присвоением воинских званий. В мирное время шло обучение военной премудрости, а на случай военных тревог было составлено настоящее мобилизационное предписание. В нем не без любопытства можно прочесть каким участком стены ведать «келарю, старцу Никите», где пушкарь, старец Иона, будет стоять — «у большой поджарой медной пушки» и что делать «старцу Иллариону – моряку».

Однако как жизнь, так и история не без парадоксов. Пока шла усиленная военизация монастыря, при дворе царя Алексея Михайловича завязывался сложный узел религиозно-политической борьбы вокруг церковных реформ патриарха Никона. Соловецкая обитель заняла крайне непримиримую позицию в защиту старообрядчества. К 1668 году дело дошло до открытого неповиновения, расцененного как восстание. Оно совпало по времени с движением С.Разина и грозило перешагнуть свое локальное значение. Царь двинул войска и приказал начать военную осаду Соловецкого монастыря. Началась беспримерная война правительства с монастырем, им же превращенным в первоклассную крепость. В качестве своеобразного анекдота нужно отметить, что перевес был все время на стороне монастыря! В течение восьми лет осаждавшие не могли добиться успеха. Не помогали ни приступы, ни военные пополнения, ни смена воевод, ни интенсификация артиллерийского обстрела.

Правда, в 1676 году осада все-таки завершилась разгромом и казнью его защитников. Но это было не военное поражение, а следствие обострения социальных противоречий внутри монастыря: эти обстоятельства привели к открытому предательству. Предатель — монах Феоктист — ночью провел стрельцов тайным ходом через сушильню Белой башни. К этому времени в монастыре оставалось вооружения, снарядов и продуктов питания вполне достаточно для многолетней обороны.

Наученное горьким опытом правительство не форсировало в дальнейшем военизацию монастыря. Более того, неоднократно поднимался вопрос о его полном разоружении. Наконец, сторонники разоружения одержали верх: в 1814 году из монастыря были вывезены последние четырнадцать тысяч пудов различного артиллерийского вооружения. И снова правительственные действия оказались невпопад: обезоруженному монастырю в крымскую войну 1854 года пришлось встретиться с первоклассно вооруженным английским флотом…

С горечью и невольным уважением читаешь страницы этой эпопеи. Архимандрит монастыря Александр не только оказался бывшим полковым священником, но и человеком твердым, мужественным и не лишенным военных знаний. Бросились собирать оружие. Искали по подземельям, рылись по свалкам, выкопали на пристани старинные пушеные стволы, к которым многие годы швартовались морские суда. Всего набралось двадцать пушек, несколько старых ружей и куча старого хлама, некогда бывшего холодным оружием. На первой же пробе большинство орудий разорвало с первого же выстрела. Удивляться нечему: старшему из них было триста лет, да и младшие возрастом превышали столетие! Осталось в строю несколько штук, способных стрелять ядрами размером с хорошее яблоко.

Подсчитали личный состав. В строю было: пятьдесят три старика из инвалидной команды, охранявшей заключенных, две сотни монахов разного возраста и три сотни богомольцев да крестьян, отбывавших трудовую повинность. Выпустили заключенных, это увеличило гарнизон еще на двадцать пять человек. Из общей массы удалось выделить несколько командиров, в прошлом офицеров, солдат, пушкарей и фейерверкеров. Беда была одна — вооружать нечем!

Архимандрит Александр обратился за срочной помощью к военному губернатору Архангельска. В своем ответе военный губернатор сообщил: «… поскольку у обители есть такой могущественный заступник, как Бог, надобности в оружии не усматривается». Правда, вскоре прибыл в монастырь его доверенный офицер с инструкцией, в которой сказано: «…заготавливать дубины длиною от пяти до шести футов с заостренным концом, чтобы валить неприятеля наповал». (справка: начальник Архангельского порта, военный губернатор русского царя, был по национальности англичанин и носил имя сэр Бойль).

К моменту сражения Соловецкого монастыря с Англией соотношение сил на фронте выглядело так: по орудиям — 10 против 120, то есть 1:12; по качеству — 10 устарелых против 120 современных морских; по весу снарядов — 1.2-2.4 кг против 50-60 килограммовых; по припасам — несколько пудов пороха, купленного на Архангельском базаре, против полностью укомплектованных пороховых трюмов военных кораблей; по качеству сил — инвалиды, старцы, богомольцы, послушники против профессиональных военных моряков под командой адмирала Ее Величества.

Любопытен и ход самого сражения. Английские суда из-за прибрежного мелководья и предусмотрительно снятых навигационных знаков подойти к берегу не могли и вели обстрел с рейда. Неоднократные попытки высадить десант были отбиты отрядами плохо вооруженных добровольцев, предусмотрительно расставленными по узловым пунктам побережья. Эти отряды, имея в своем распоряжении всего два трехфунтовых орудия, не только отбили попытки десанта, но и ухитрились повредить один из английских кораблей! Сражение длилось два дня и только во второй день по монастырю было выпущено свыше двух тысяч снарядов…

Как это ни парадоксально, победа в этом сражении осталась за монастырем. Еще более удивительно, что стены монастыря возрастом почти в три сотни лет не только выстояли, но и не имели существенных повреждений…

 

Тюрьма

 

Как ни странно это звучит, существовала и тюремно-репрессивная деятельность Соловецкого монастыря, и проявлялась не эпизодически, а была делом повседневным и привычным. На знамени — «любовь, прощение, терпимость»; под ним — «унижение, насилие, казни». Повидимому, одно было удобной теорией, второе — неизбежной практикой. Никто идеи не отменял, просто историческая необходимость отодвигала их в дальний угол, а привычная ко всему церковная иерархия руководилась древним принципом «Богово – Богу, Кесарево – Кесарю». Кстати, так и спокойней, и удобней, и безопасней.

Так и случилось, что кроме функций военных, административных, судебных, полицейских и фискальных Соловецкий монастырь приспособили и для выполнения задач чисто репрессивных. Собственно, все отдаленные монастыри использовались для ссылки в них различных «штрафников» духовного ведомства. Этим правом обладали архиереи, то есть епископы, стоявшие во главе местной епархии, и таким образом дело это было чисто ведомственным.

С Соловецким монастырем дело пошло иначе. Значительная часть его узников попадала туда по мотивам политическим и монастырь постепенно превращался в одно из репрессивных учреждений государства. Тюремные функции приходилось выполнять «по совместительству». Дело в том, что в монастыре не было специальных тюремных зданий: первая попытка переделать одну из старинных палат под централизованную тюрьму была предпринята только при Николае-I, то есть почти через четыреста лет после основания монастыря. Заключенные были рассредоточены по всей территории обители. Известно пять главных точек, но истиное число казематов не установлено и сейчас.

Использовались помещения случайные. Среди них: заложенные камнем амбразуры бывшего «подошвенного боя»; пустоты под крыльцом; каменные мешки в крепостной стене, рассчитанные на хранение артиллерийских припасов; слуховые камеры в подземельях башен… Наиболее страшной известностью пользовались подземные казематы у «Белой – Головленковской» башни и у «Карожной» (не вернее ли «Каторожной»?). Все эти одиночки были совершенно не приспособленными — они тесные, низкие, в них сыро и темно, нет ни отопления, ни окон. Они пещерообразны и крайне ограничены в размерах. Вот габариты камеры «Кальнишевского»: длина 2.3 метра, ширина два, высота у двери два метра, в конце всего один. По форме это лежачий усеченный конус в кирпичной стене; скамья каменная. В порядке исключения (не единственного ли за всю историю) ему за счет собственных средств разрешено было оборудовать камелёк и пробить маленькое окошко, вроде узкой бойницы. Но и в это окошко вставили три рамы и две железных решетки. Эта камера в районе Головленковской башни, ее можно видеть и сейчас.

Она не из самых тесных, да и не из самых страшных. На территории христианского монастыря существовали и «земляные». Это яма, выложенная кирпичем; она покрыта настилом и землей. В крыше дыра для подачи воды и пищи. Это склеп, сырой и темный, очень тесный… Земляные камеры-ямы были в разных концах монастыря, расположение их старались держать в тайне, количество их и подробности о заключенных были известны ограниченному кругу лиц. В 1742 году последовал указ о немедленной ликвидации всех земляных тюрем. Правительству доложили о ликвидации. Ревизионные комиссии впоследствии их не обнаруживали (а возможно, не особо и старались обнаружить). Но «смиряли» в них и в XIX веке, без малого до самого его конца…

Правом заключать в «Соловки» первоначально обладала только высшая духовная администрация: архиереи, митрополиты, патриарх. Затем ссылали по распоряжению царя. Со времен Петра Великого добавились канцелярия тайных розыскных дел и синод. Только с 1835 года круг несколько сузился и для заключения в «Соловки» стала требоваться личная резолюция царя. Условия содержания заключенных были исключительно тяжелы. Правда, во многих случаях это не зависело от местных сил: они прибывали часто безымянными, без указания вины и срока наказания, без судного дела, но с точным описанием полагающихся мучений: «содержать в кандалах»; «держать в земляной тюрьме на цепи»; «под крепкий караул до смерти»; «навечно в тягчайших трудах». Иногда регламентировалось даже в каком из казематов содержать. Это — для узников «секретных», как правило политических. Но и прибывшим «не секретным», просто колодникам или самой легкой категории — духовным лицам, попавшим «под начало» — было мало чем легче. Ночь — по казематам. Днем — в трудах по монастырю, но это только зимой. Летом «неисходно» в заключении.

Над этой категорией — постоянно угрожающая рука игумена. По его воле пороли плетьми, сажали на цепь, заковывали в кандалы, бросали в «земляную» на срок «по усмотрению». В монастыре было свое лобное место и свой палач, правда с крестом и в монашеской рясе. Для них — прибывших по разным причинам от «предерзостных и противомерзких поступков» по отношению к власти, или «тягчайшего богохулия» до «явного с женским полом грехопадения» — все – и труды, и наказания – определялись бесконтрольной волей игумена.

Нужно сказать, что узников всегда было в обители не много. За четыреста лет едва ли наберется столько же человек. Были среди них и люди случайные, но чаще те, кого с точки зрения власти нужно было запрятать понадежнее, подальше и без надежды на скорое избавление от «вполне естественных причин». Вероятно, многого мы не знаем, но список известного открывает десятилетний «сын казачий Панасенко» — числится, что попал сюда за убийство. Рядом с магистром богословия Серафимом, неизвестно за что попавшим сюда, на цепи в подземельи угасает грузин Ломатадзе – ему одиннадцать лет. Казачий есаул Котельников до самой смерти замаливал здесь свои «богопротивные» деяния, двадцать восемь лет! Крестьянин Дмитриев просидел в одиночке сорок восемь лет «безысходно» и умер здесь на шестьдесят втором году; у этого хоть вина ясна: хлыстовство, оскопление себя и барина. Шестьдесят три года мучился по казематам другой крестьянин — Шубин, за «богохульные слова на святую церковь».

На восемьдесят втором году жизни угодил сюда граф, глава тайной канцелярии Петра Великого Петр Толстой. Он еще мог бы встретить здесь людей, заключенных по его собственным распоряжениям. Сидел «безысходно» вместе с сыном в тесной камере у Святых Ворот. Камера эта, кстати, была такова, что за год сгнила их постель и одежда, а на второй год умерли они сами. Не долго пустовала эта камера. Через год въехал в нее Долгорукий. Князь, воспитатель наследника престола Петра-II, тот самый Долгорукий, который имел мужество и решимость предъявить Анне Иоанновне, вступавшей на престол, «кондиции», ограничивающие ее власть. Почти девять лет выдержал он в одиночке, пока мстительная рука Анны, направляемая Бироном, не добралась до него. Свою жизнь он закончил на плахе, но это было уже вне пределов «святой христианской обители».

Трагическая судьба матроса Куницына тоже в основном протекала здесь. Он — матрос флота, восемнадцатилетний мальчишка — едва ли всерьез, скорее в шутку и озорство написал письмо Сатане! «Князь Тьмы! Покорно тебя прошу о неоставлении меня обогащением деньгами, ибо обнищал я и дабы ты меня не оставил, прислал бы ко мне служебников своих, понеже буду я ваш, когда буду во Иерусалиме, и работать тебе завсегда готов, и отрекся своего Бога – точно как мне и куды повернуть крест Христов». Это письмо стоило ему пожизненного заключеня в кандалах. Двадцать семь лет ломал его монастырь Он поносил и бранил монастырское начальство, избил старосту, терпел «многажды» истязания на лобном месте. Так и умер, не раскаявшись!

«Великий Фаворит» — светлейший князь Потемкин прямым предательством запрятал в эти стены последнего атамана Запорожской Сечи Кальнишевского. Десять лет он был кошевым атаманом, за воинскую доблесть во время Турецкой войны 1768 – 1774 года высочайше награжден медалью с бриллиантами. Его не только не судили, но и обвинять его было собственно не в чем. Кроме всего прочего, ему к моменту заключения шел восемьдесят пятый год… Сидел в каменном мешке, где «от дождя вечная течь». Его выводили три раза в год: на Пасху, Рождество и Преображение. Просидел 16 лет. Потом еще девять, в другой одиночке, получше. В возрасте ста десяти лет «высочайше помилован». Остался в монастыре, через два года умер и удостоился могилы на почетном месте, у стены Преображенского собора, рядом с П.Толстым.

От заключенных монастыря, в большинстве людей грамотных, а часто и весьма образованных, до нас не дошло ни записок, ни мемуаров, ни писем, ни воспоминаний. Поэтому на вес золота единственный отрывок — крик души заключенного о действиях архимандрита Иллариона: «…двух колодников посадил их и запер в смертельную тюрьму, в которой не только человеку жить нельзя, но и всяким животным невместно: первое – в той тюрьме темнота и теснота паче меры; второе – голод и холод, стужа выше естества; третье – дым и угар и сим подобное, а от солдат истязание и ругание».

Идея — собрать заключенных в одном месте и как-то разделить между собою монашескую обитель и тюрьму — одолевала издавна как администрацию монастыря, так и правительство. Дело шло медленно и только в 1798 году было положено начало. Строить заново ничего не стали, приспособили нижний этаж здания постройки 1615 года, где раньше помещалась иконописная палата. Здание это рядом с «Карожной» башней. Получили в одном блоке одиннадцать камер-одиночек размерами два на полтора метра. Эти размеры не мешали, при нужде там держали и по два заключенных. Через тридцать лет переоборудовали второй этаж, добавилось еще шестнадцать одиночек. Впоследствии будет надстроен и третий этаж с камерами. От монастыря тюрьму отгородили стеной, образовался отдельный тюремный двор. Здесь же кроме заключенных размещалась и караульная команда. Тюремный двор имел двое ворот: Сельдяные и Никольские, и одни внутренние, для сообщения с монастырем.

 

На этом – формально – разделение тюрьмы и служения Богу было осуществлено. Фактически для заключенных мало что изменилось. Над присланными «на покаяние» попрежнему простиралась карающая рука игумена. Да и для остальных режим все тот же: сохранились и кандалы, и цепи, избиения и пытки голодом, и даже давно официально не существующие «земляные ямы» и каменные мешки.

Одним из первых обновивших «благоустроенную» тюрьму был декабрист Горожанский. Поручик, кавалергард, прибыл из Оренбургской ссылки как «неисправимый» и с явными признаками психического расстройства. Это нисколько не помешало при первых же его буйствах посадить его в «земляную» — очевидно, в качестве меры лечения. Матери, ценой подарка архимандриту в две тысячи рублей, удалось переместить его обратно в одиночку. Он никого не узнавал уже. Не удалось добиться ни освобождения, ни медицинского обследования и помощи. Только впоследствии, когда он убил своего караульного, прислали лекаря, да и тот оказался акушером. Горожанский промучился в этих условиях девятнадцать лет — до самой смерти.

Одним из последних заключенных этой тюрьмы был петербургский рабочий Потапов. Его, восемнадцатилетнего мальчика, в 1876 году отправили в ссылку сроком на пять лет. Преступление его состояло в том, что на демонстрации он нес красный флаг. В ссылке он грубил начальству, попался на агитации среди населения. Его отправили в «Соловки». Но и здесь он был непримирим: «неприлично держал себя в храме», организовал побег, ударил архимандрита в церкви. Закованного в кандалы, его отправили в Якутскую ссылку; он дожил до революции.

К сожалению, тюремная карьера монастыря не закончилась вместе с самодержавием. Около 1922 года последние остатки монастырского обихода были ликвидированы. На территории монастыря разместился «СЛОН» — Соловецкий Лагерь Особого Назначения. Теперь не старое здание с четырьмя десятками камер, а все бывшие помещения монастыря, включая соборы и церкви, стали одной большой тюрьмой. «СЛОН» жил шестнадцать лет, впрочем ни точный срок его жизни, ни количество «человеко-единиц», побывавших здесь, ни их судьба, ни подробности режима — недоступны. На все «слоновые» вопросы гиды, потупив очи, отвечают одинаково: «по этому периоду у нас никаких материалов нет»,

В летописях писали проще: «…о том сидельцы не сказывали». Сидельцам было не до того, по крайней мере в этом случае.