Глава 5 – Школа

 

Для начала

 

Если смотреть «в целом», то Мстислав из своей полувековой деятельности «на государевой службе» школе отдал не так уж и много – всего пять лет, то есть десятую часть. Но вопросы школы – а точнее вопросы воспитания в целом, не только сугубо «школьного образования» – занимали его всю жизнь и в его архиве есть целое посвященное этому произведение. Мстислав его не озаглавил – хотя названия глав есть, есть даже и оглавление. Как следует оформить его он видимо не успел и оно «сыровато», и потому я позволил себе его несколько отредактировать (да простит мне он это!). И назвал его Школа.

Вот оно.

 

животное и человек

 

Я часто задумываюсь о природе взаимоотношений между людьми, о сущности характера человека.

Почему люди, живущие в одной и той же социальной среде,

одного и того же общественного положения и материального достатка,

совершенно неодинаковы в вопросах чести, благородства и обыкновенной человеческой порядочности.

(Углов Ф.Г., «Человек среди людей»)

 

Человечество совершенно напрасно пытается воздвигнуть забор, отделяющий его от животных. Забор – это плохо, потому что к нему натащили всяких отбросов: названия «царь природы», «венец творения», «хомо сапиенс»… Мы рады бы начисто отпереться от родства с шакалом, опоссумом или ехидной. А зря! Обстоятельств объединяющих куда больше, чем черт принципиального различия.

Когда далекий предок человека двигался на четвереньках и осваивал пути спасения на деревьях – никому не приходило в голову отгораживаться забором. Если бы тогда этот будущий «хомо без сапиенс» вздумал подсчитать свои активы, то быстро пришел бы к заключению, что по степени совершенства конструкции он ближе к явным аутсайдерам. Обнаружилось бы, что многие из соседей лучше видят, имеют более совершенный слух, быстрее бегают и выше скачут, обладают большей силой и лучшей защитой от опасности. По способности обоняния где уж там до насекомых, нельзя соревноваться даже с простой собакой. Многие из животных одарены собственной электростанцией… многие имеют поразительную систему ориентации в пространстве, оснащены совершенной системой звуколокации… Пришлось бы человеку признать, что он начисто лишен и способности самоорганизации в целесообразные общественные системы и в этом отношении ему далеко не только до пчел или муравьев, но и до простых бизонов и летучих мышей.

Да и система воспитания своих потомков у многих соседей куда совершеннее…

В сущности, весь класс животных создан из одинаковых кирпичей. Это – набор безусловных рефлексов, автоматически обеспечивающих сохранность как индивидуума, так и вида. Здесь нам гордиться нечем: наш набор таких рефлексов ничем не отличается. То есть человек – типичное животное, да еще и далеко не из лучших… в «науке жизни» это просто двоечник и аутсайдер.

А все-таки: как же этот двоечник и аутсайдер размножился сверх меры, изуродовал окружающую среду, истребил более совершенных соседей, а еще уцелевших загнал в заключительный том «Красной Книги»? Мало того, теперь он, опьяненный успехом истребления того, что ни создать, ни воссоздать не может, взялся за средства, способные разорить и уничтожить последние ростки жизни на Земле.

Объяснение этого странного казуса одно: кроме заложенных природой безусловных рефлексов существует система рефлексов условных. Это способность обучением, упражнением и тренировкой создавать дополнительные навыки и привычки, обогащающие опыт данного существа и расширяющие его возможности. Эта способность присуща и животным. Но… вот здесь-то явный двоечник и аутсайдер «хомо без сапиенс» обнаружил наибольшие потенциальные возможности. Он оказался самым способным к обучению и систематическому накоплению условных рефлексов.

Отсюда следует, что если мы действительно хотим «оторваться» от уровня животных, мы должны максимально использовать именно эту свою способность. Причем ведь с помощью этих способностей может быть обогащен не только запас «знаний и умений» в области «выживания», грубо говоря, но и заложены основы идеологии и морали, то есть такого образа поведения в обществе, который был бы этому обществу полезен.

Таким образом, воспитание – это и есть целенаправленное обогащение данной личности условными рефлексами. А упущения в этом процессе – есть нежелательные и вредные для общества явления. Ведь в обществе параллельно идут два процесса: технический прогресс, увеличивающий обеспеченность его членов, и воспитание самих членов общества. Если этот второй процесс будет ущербным, в обществе начнется загнивание: паразитизм, злоупотребления, прямые преступления против личности, ее достоинства и имущества. В истории человеческой культуры вполне достаточно примеров, когда такое загнивание приводило к гибели некогда процветавших цивилизаций.

 

Струтура мозга представляется как бы двухэтажной: первый этаж – ствол мозга, второй – его кора. Ствол – область древнейших функций, защищенных от собственного произвольного вмешательства. Кора – область условных, создаваемых рефлексов, то есть путей, которые прокладывает в мозгу наш собственный опыт: повторение, упражнение и тренировка.

Жизнь человека состоит из исполнения функций: автоматических, полуавтоматических, приобретенных опытом и отвлеченных.

Управление наиболее важными с точки зрения сохранения жизни заложено в стволе мозга и полностью автоматизировано. Без участия нашей воли и сознания организм будет приспосабливаться к окружающей температутре, выделять желудочный сок и нужные ферменты, обеспечивать кровообращение, поддерживать частоту дыхания и кровяное давление в соответствии с нагрузкой… Так же автоматически настроена и система защиты организма и избегания опасности.

Далее следуют функции полуавтоматические, то есть такие, побудительные причины которых создаются независимо от воли человека, а сами действия по их удовлетворению требуют участия сознания. Например – ощущение голода и жажды возникает независимо от воли человека, а поиск еды и воды требует участия сознания. Сюда же можно отнести чувство страха, половой инстинкт, потребность очистки организма от шлаков…

Функции приобретенные являются результатом опыта данного человека. Они появляются, если окружающая ребенка среда предоставит для этого возможности и побудительные причины. Сюда относятся: речь, специализированные знания, навыки искусства, ремесла, спортивные…

Функции отвлеченные связаны с областью второй сигнальной системы, то есть способностью воспринимать смысл слов и абстрактных понятий. В этом случае связь с непосредственным восприятием, идущим от органов чувств, очень далекая и косвенная. Сюда относятся: мир геометрических и математических представлений и зависимостей, способность к композиции и другим видам отвлеченного творчества.

 

Чем дальше от рефлексов безусловных, когда реакции происходят автоматически, тем все большую роль начинают играть условные рефлексы. В сущности, работа по воспитанию – это создание максимального количества условных рефлексов. Глубина содержания, наличие и широта интересов, творческое начало у человека – это результат количества и качества условных рефлексов, заложенных воспитанием, обучением и последующей работой над собой. А накопление условных рефлексов – это создание устойчивых реакций на различные импульсы, поступающие от органов чувств. С этой точки зрения выделение слюны у собаки по сигналу, и чувство легкости, чистоты, прозрачности и счастья при встрече человека с мелодиями Чайковского, имеют один и тот же исходный механизм: и то, и другое – результат предшествующего неоднократного восприятия, при котором и были созданы «устойчивые реакции» на эти «раздражители».

Вот создание таких устойчивых реакций и расширяет, усложняет внутренний мир человека, то есть делает этот мир интересным, и именно это и является главной целью воспитания и обучения.

Когда два человека приезжают на родину одного из них, восприятие окружающего и поведение каждого будут совершенно различны. У одного – это радость и печаль, поток воспоминаний, воскрешение событий удалившегося детства; у другого – (в лучшем случае) терпимое отношение к чужим странностям, рассматривание пейзажа и поиски столовой. И дело здесь не в объективных качествах посещаемого места, дело в наличии или отсутствии заложенных в детстве «устойчивых реакций» на эту среду, ассоциаций, связанных с этим местом.

 

Можно сделать предварительные выводы.

·         Возможности человеческого мозга, даже при очень средних способностях, значительны.

·         Основа воспитания и обучения – создание максимума условных рефлексов, то есть путей привычного реагирования.

·         Чем раньше мозг ребенка подвергнется организованному воздействию, тем прочнее и глубже будут результаты.

Остается оценить трудоемкость этого процесса создания полноценной творческой личности.

 

 

Эпизоды

 

Первое письмо

 

Девочке надоели игрушки.

— Папа! Я хочу что-нибудь написать!

— Ты знаешь где бумага, карандаш и стол.

— Папа! Давай я бабушке письмо напишу.

— Бабушке?

— Ну, бабушке и дедушке.

— Пиши. Только лист возьми чистый.

— А что писать?

— Ну, сначала – баба, деда, здравствуйте! А потом что хочешь.

— Папа! Посмотри, у меня А впереди Б получилось. Все равно БА будет?

— Нет, будет АБ.

— Ну, я сотру тогда.

— Не надо! Напиши еще Б впереди, потом закончишь как нужно.

— БАБА написала. А дальше что?

— А как ты думаешь?

— ДЕДА

— Ну вот; что же спрашивать?

— ДЕДА с буквы ДЕ начинать?

— А разве ДЕ это буква?

— С Д, да?

— Да.

— А тогда получится ДЭДА!

— Не получится. Ты другую букву напишешь.

— Написала! Только ноги длинные вышли.

— Да-а... ноги нужно покороче.

— Ну ничего. Понятно ведь, правда, папа?

— Понятно, конечно. А какая следующая буква?

— Не знаю я!

— Если А поставить, что будет?

— ДА

— А если У?

— ДУ

— А чтобы ДЕ получилось, что нужно?

— Е!

— Правильно. Вот и пиши.

— А я забыла как Е писать!

— Посмотри на табель-календарь, найдешь.

— Папа, посмотри – правильно?

— Правильно. Теперь пиши «здравствуйте».

— С З начинается?

— Да

— А дальше что?

— Подумай

— Р, да?

— Нет. Д нужно.

— А теперь Р?

— Да.

— Папа! ЗДРА получилось! Теперь С?

— Нет, В

— А почему? ЗДРАСТЕ – там же С!

— Слышно С, а пишется В, а потом уже С.

— Ну, а дальше – Т, да?

— Да.

— ЗДРАВСТ – теперь У

— Нет! Ты же не говоришь ЗДРАВСТУЙТЕ

— А-а! ВУ!

— Правильно.

— А я не знаю как ее писать!

— Кого «ее»?

— Да эту ВУ!

— Так это же две буквы!

— А-а! Знаю!

Вот и провозились целый вечер. А результат? Даже не все письмо, а только заголовок к нему – и тот еще не освоен! Животное по имени человек действительно имеет уникальную способность к обучению, но... путь этот далеко не прост и не усыпан розами. Бесконечное количество труда, времени, старания, желания и терпения должно быть затрачено, прежде чем ребенок превратится в полноценную личность. Срок же, отведенный для этого природой, не очень велик. Для углубления навыков и их последующей шлифовки времени в общем-то достаточно – это 12-15 лет. А вот для приобретения основной массы условных рефлексов, «главной базы» будущего индивида времени не так уж много: для человека – несколько первых лет жизни; для животных – буквально дни. Опыт показывает: коноплянки, помещенные сразу после выхода из яйца в компанию жаворонков, привыкают петь как жаворонки и в дальнейшем сохраняют этот навык; взятые через неделю – сохраняют особенности своего собственного вида.

Недаром Л.Н.Толстой говорил:

«От пятилетнего ребенка меня отделяет только один шаг, а от новорожденного до пятилетнего – страшное расстояние»

И хороших результатов здесь можно достигнуть только обилием впечатлений, бо-гатством и разнообразием предлагаемого, трудом... и еще совершенно необходимы продуманная система и высокая квалификация руководителей этого процесса.

 

 

Трудности процесса очеловечивания

 

Но даже если имеется и система, и высококвалифицированные учителя, все же есть еще одна «черная дыра» педагогического труда. Это – позиция самого обучаемого. Если она пассивна – процесс замедляется; если активна – создается максимум возможностей. И здесь «вылезает» главный вопрос: как призвать все силы организма к содействию попыткам его собственного развития?

Тут много подводных камней.

Прежде всего – процесс воспитания расчленен между несколькими центрами и, следовательно, лишен единообразия, цельности, целеустремленности. Следствие – влияние различных случайностей слишком, неоправданно велико.

Следующий камень – принятый ныне в качестве господствущего метод воспитания. Он основан на объяснениях, уговорах и разговорах, главной целью которых являются попытки втолковать, что «ученье – свет», а «неученье – тьма». С точки зрения воспитуемого все обстоит как раз наоборот. Ученье требует насилия над собой: труд, повторение, тренировка – и, следовательно, сокращение времени и возможностей для желанных игр и развлечений. Полезность максимального накопления условных рефлексов более или менее ясна воспитателю; воспитуемый же видит, что ограничивать себя и «вкалывать» надо сегодня, а обещанные воспитателем выгоды проявятся даже не завтра – когда-то в далеком и светлом будущем. «Неученье» же, наоборот, дает сегодня, сейчас, чувство свободы и независимости. И никакого насилия над собой!

Глубинная причина этого состоит в том, что для обычной, так сказать «биологической» жизни, вполне достаточно автоматических и полуавтоматических функций – ну и небольшого количества приобретенных. Все остальное, приобретаемое длительным трудом и упражнением, для выживания и «биологического» существования организма не нужно и является искусственным дополнением. Пить, есть и размножаться вполне можно и без этого дополнения.

И вот поэтому-то активность и заинтересованность воспитуемого крайне редко появляется сама: ее нужно создавать, подталкивать, поддерживать, лелеять, вкладывать в нее материальные и духовные средства и силы.

Постоянным поставщиком стойких педагогических затруднений являются еще и последствия различных физических, социальных и эмоциональных особенностей среды, сопровождавшей детство. Достаточно сказать, что голодание тянет за собой появление необратимых дефектов мозга; недостаток речевой стимуляции в раннем детстве ограничивает возможности дальнейшего развития; ограничение опыта самостоятельных решений в детстве накладывает тормозящий отпечаток на всю последующую жизнь; «нажим» и подавление инициативы со стороны старших – родителей, соседей, учителей – приводит к стойкому нежеланию что-либо потом обдумывать и делать...

И отсюда следует, что для нормального воспитания прежде всего нужно убрать подобные ограничения раннего детского развития и создать оптимальные условия формирующей среды с самого раннего возраста. Ясно, что и «самотек» в этих вопросах не даст хорошего результата.

Но... каким бы идеальным ни был процесс воспитания творческой личности, всегда будет оставаться некоторое «но». Будут появляться дети с врожденными дефектами различных участков мозга, которые хорошо заметны. Встретятся и экземпляры с внешне не очень заметными отклонениями. На их почве с ростом ребенка вырабатывается своя собственная система восприятия мира и понимания общественных ценностей. Чаще всего она основана на господстве инстинктов и почитании себя как центра, которому все дозволено. Об эту вседозволенность разобьются потом все воспитательные усилия.

Кроме того, и сам процесс воспитания настолько многогранен и сложен, что он просто не может быть на сто процентов без брака.

 

То есть в результате сложения наследственных недостатков и педагогических упущений в этом процессе обязательно будет появляться брак. Брак этот – живые люди, которых обществу не удалось поднять до уровня своих требований. В силу необходимости, жить они будут продолжать здесь же, в обществе – «заражая» своими дефектами окружающих. Учитывая, что большинство преступлений совершаются как раз выходцами из этого слоя, мы по-видимому не найдем других способов борьбы с этим, кроме пересмотра наших юридических норм.

Сейчас во всех странах наиболее жестко наказываются преступления политического характера, а менее жестко – преступления против личности, связанные с насилием и хулиганством. Между тем, политические преступления часто не только совершаются людьми выдающимися, но и нередко прогрессивны, направлены на благо общества. О преступлениях против личности этого сказать нельзя. То есть наиболее жестко наказываться должны именно преступления против личности, и это позволило бы решать сразу две задачи: очистку общества от отходов собственного процесса воспитания, и утверждение принципа неприкосновенности личности.

 

 

Воспитатели

 

В каждом этапе очеловечивания участвуют как минимум двое. Один должен научить, другой – научиться. Для решения этой задачи люди создали детские сады, ползунковые ясли, школы, стадионы, плавательные бассейны, музыкальные училища, пионерские лагеря, систему учебных заведений, издательства, студии... А главное – создали фигуру Учителя.

Но вся эта обширная система окажется напрасной и неэффективной, если у воспитуемого нет желания воспринимать все это, если у него уже сложился устойчивый внутренний протест, отрицающий саму необходимость этого. Желание – результат увлеченности. Увлеченность вырастает из интереса. А интерес нужно своевременно создать. Вот главная задача Учителя (не только школьного педагога, Учителя в широком смысле этого слова) и состоит в создании такого интереса. И совершенно очевидно, что сложность процесса воспитания заставляет предъявлять особые требования к тем, кто будет его осуществлять.

Как же современное общество оценивает роль и необходимые качества Учителя? Пожалуй, три следующие высказывания крупных специалистов хорошо иллюстрируют это.

«Учитель – понятие не должностное. Всем своим обликом, каждым поступком он осуществляет важнейшую общественную миссию – преподает науку человеческого поведения»

«Когда взрослые люди вспоминают о своей школе – в их памяти возникает не здание, не классы и программы, а образы учителей, любимых и нелюбимых, хороших и плохих»

«Кто становится врачем – дает клятву Гиппократа. Кто решается идти в учителя – должен хотя бы верить, что станет в глазах детей таким необыкновенным и дорогим человеком, которого будут вспоминать всю жизнь»

 

Со времени этих высказываний прошло много лет. Но оценка роли Учителя не изменилась. Не изменилось и деление их на три категории:

хороших, пустых и вредных.

 

 

Любушка

 

Вероятно, это был минутный порыв, вызванный усталостью, неустроенностью, когда власть захватывают воспоминания. Вот только закрыть глаза и сразу... на самом горизонте другой берег Байкала, высокие голые обрывы скал, лишенные подробностей и покрытые белесоватой мглой. Оттуда идут ряды волн, с шумом набегающие на галечный берег и ритмически покачивающие плавник. Слева по берегу один за другим видны уходящие в море скалистые мысы, покрытые лесом. Первый виден и четок, как действительность. Последующие как будто тают, как тает неясная цепь надежд, мыслей и чувств. Поздно. Идет холодный дождь. Косые струйки его, как слезы, ползут по освещенному стеклу. Кругом так тихо и так пусто... А тут ворвалось это письмо!

«Любушка! Милая моя сестрица!

Я плачу над твоим письмом. Брось ты свою деревню и эту дикую нагрузку! Мне все это кажется кошмарным сном! Ведь ты же можешь здесь, в городе, получить определенные часы работы, хоть сколько-нибудь жить для себя, не заботиться наконец о каких-то дровах, воде, питании. Ну в конце концов, приезжай хотя бы на время! Будут же у тебя каникулы. У нас будет научное общество. Я готовлю доклад-сообщение «О дифференциально-диагностической ценности аспирационной гастробоскопии хронических заболеваний желудка». Будут интересные люди. Я познакомлю тебя. Право, это стоит того! Ты моя умная, милая, ну на что ты тратишь жизнь?! Господи! Да подумай ты о себе наконец! Ну не за колхозного же бригадира выходить тебе замуж!»

 

Школу она бросила. Уехала на каникулы – и не вернулась. В городе работы по специальности ей не дали, ее нужно было ждать и добиваться. Временно она устроилась лаборанткой. Жила у сестры в ее хорошей квартире, но в кругу ее друзей чувствовала себя чужой. Большому городу она была не нужна и он ее не замечал. Свою необходимость предстояло доказывать. Бороться за какое-то отдаленное и смутное будущее. И все это – исключительно для себя. Для себя – за квартиру. Для себя – за обстановку. Для себя – за семью. Расталкивать, искать, хлопотать, просить, проявлять энергию, изворотливость в этом непрерывном поиске. И все это – для себя, для улучшения обстоятельств собственной жизни.

Ну, а работа? Работа шла своим чередом. Начиналась в девять. Тянулась, как воловья упряжка. Перемежалась обсуждением где шили, где достали, где были и что купили. Разнообразилась взаимным увлажнением жакетов при помощи раствора собственных горестей. Оканчивалась, со вздохом облегчения, ровно в пять. А в начале шестого ничего от работы не оставалось. Иди куда хочешь. Делай что нравится. Ни ты никому, ни тебе никто.

Не бежит посыльный из сельсовета, не зовут на собрание, не вопиют тетради, не нужно думать что завтра дать и где почерпнуть недостающее, не назначена репетиция, не тащишься с обследованием, не торчишь на участке, не рвешься во все стороны, как будто ты – светило, светишь и нет у тебя права не светить.

А брошенная школа – как рана! Приходят редкие письма и эту рану теребят.

«Дорогая Любовь Александровна!

Письмо Ваше мы получили вместе с Леной, но отвечаю я одна. Она умерла от воспаления легких и еще какой-то болезни, которую врачи не могли определить. Умерла сегодня в час дня. Писать больше не могу. В следующий раз»

Писано карандашом на обрывке тетради. Разбегающимся почерком. Две лучшие ученицы выпускного класса. Подруги. Лена – сирота. Не просто способная – талантливая, красивая...

 

«Любовь Александровна!

Вода у нас нынешний год очень большая. Где вы жили на квартире, то вашу хозяйку затопила вода до второй ступеньки крыльца... У нас сильно дерет скот медведь. Его стали караулить крестьяне и вчера убили. И еще я не писал вам потому что хворал один месяц и никуда, даже не ходил на улицу. Ну пока до свидания. Остаюсь живой и здоровый и желаю вам быть так же»

 

«Любовь Александровна!

А вы нынешний год приедете или нет сюда учить? Мы вас все ждем и вспоминаем!»

 

Она оставила город и вернулась в школу. Вновь замкнулся круг неудобств, необеспеченности, забот, труда, досаждающих бытовых мелочей и бесконечной отдачи, результаты которой большею частию нельзя предвидеть...

 

 

Судьба

 

Она принадлежала к особому типу женщин, у которых все есть – и в то же время ничего нет. Есть молодость, красота, хорошее сложение, начитанность, попытки создать какое-то свое представление о мире. Но... ничто начатое не удается, а ожидаемое вместо радости кончается неудовлетворенностью. Выдуманное принимается за действительность, пассивное ожидание событий завораживает – вот еще чуточку, и войдет увешанный достоинствами герой. На ее долю останется только вскрикнуть – ну и дать согласие.

Появление, однако, задерживалось. Она продолжала читать о бурной деятельности элегантных и остроумных героев, сидя на кровати неодетой распустехой... Окружающая действительность была без героев, появлений и похищений, зато с вполне реальной стиркой, дырявыми чулками, нуждой, теснотой и необеспеченностью. Вероятно, иначе и не могло быть, ведь человек обычно получает от жизни пропорционально тому, что вносит в нее сам. А она вместо труда вносила в нее свою созерцательную требовательность и плохо обоснованную уверенность в своей необычности.

Глаза ее отражали этот внутренний сумбур. Они ярко блестели и легко меняли выражение от презрительного отталкивания до откровенного призыва. Читая этот призыв, любители вворачивали какую-нибудь хихикающую двусмысленность. Лицо ее заливалось ярким румянцем и вся она сжималась от болезненного отвращения... Зовущий ее взгляд обещал гораздо больше, чем она собиралась сделать, и это с удивлением отталкивало тех, кто этому взгляду поверил; но отталкивало и тех, кому претила эта кажущаяся доступность. Вокруг создавался вакуум.

После окончания Педагогического института ее назначили в школу. Ехала туда, уже начиная осваиваться с мыслью, что действительность и ее представления о ней – расходящиеся кривые. Вместо построенного ее воображением, на месте оказалась довольно убогая сельская школа. Товарищи показались ей серыми и неинтересными... Первое время школа интересовала: нужно было готовиться, знакомиться с учениками, это занимало время. Все это было впервые, а потому ново и даже интересно. Пришлось быть и классным руководителем. Провела несколько экскурсий, пыталась организовать досуг – и поначалу ей сопутствовал успех.

Наступили холода. Экскурсии исчерпались, игры на площадке тоже. Само преподавание входило в колею ремесленной привычки, подготовка одного и того же уже не требовала времени и сил – «и так сойдет». Старайся, не старайся – результат все равно один. Вдохновение и интерес к урокам ушли. Соответственными стали и уроки: тусклыми, «дежурными», просто «уроками вообще». Изменилось и отношение учеников: к ней стали относиться, как к «учителю вообще», не как к что-то значащей персоне, к интересному человеку, к Учителю...

Служебные прорехи увеличивались. Она понимала, что вечно так тянуться не может, могут просто выгнать; однако на возврат к попыткам стать действительно Учителем не было ни сил, ни желания. Но и держаться за что-то кроме школы тоже не было ни желания, ни умения. И ее интересы сосредоточились на ограниченной группе лиц, от которых зависело ее положение: ее задачей стало предугадывать их мысли и с готовностью их поддерживать, независимо от своего собственного мнения, даже если оно и имелось. Теми, кто решал, старание было замечено. «Плоха, но удобна, а следовательно – необходима» гласил негласный вердикт...

 

 

Старая гвардия

 

Все было сделано так, как Он завещал. Никаких машин, никаких торжеств. Запряжена лошадь, на длинные дроги поставлен голый сосновый гроб. За ним идет старуха. Не успевая за тихим шагом лошади, она держится за телегу и потому корпус ее наклонен к умершему. Ее глаза сосредоточены на худом и желтом профиле с венцом и цветами. Годы совместной жизни и работы кажутся временем законченным и отлетевшим. Сама она, пережившая смысл и опору своей жизни, еще держится за грядки телеги, но когда потеряет и эту опору, вероятно упадет и превратится в прах.

Несколько дней после похорон она провела дома, под надзором двух своих сверстниц. В состоянии, похожем на оцепенение. Потом стала выходить. Маршрут сложился сам: от дома к кладбищу – и в лес, в который незаметно переходило неогороженное кладбище. Брела наугад по сосновому бору и вслушивалась в его гармоническую тишину... Она казалась себе крохой величественного и вечного целого.

Человек одинок. Он обманывает себя, думая, что это не так. Вот много сил и суеты ежедневных вынужденных обязанностей – и одиночество заталкивается вглубь и потому кажется несуществующим. Но вот ушли силы, отсеялась суета – остался плохо продуманный человеческий комок с одиночеством внутри и фальшью снаружи. В жизни наступает время, когда ее половина – половина воспоминаний – делается ярче и полнее, чем половина, оставшаяся для жизни. Это осень. Она приходит незаметно, час ее начала невидим и неразличим. Это пора, когда облетают украшения внешнего мира, стихает бурлившая когда-то энергия, и уже нет надежды на новую весну.

В безмолвии, неподвижности и величественности окружающего леса она нашла подтверждение своим мыслям. Вечность должна поглотить Ничтожество. Надо умирать. Для этого у нее есть все: прожитая жизнь, потерянная опора, глубокая усталость и боль, которую ежедневно нужно преодолевать. Она не замечала времени. Вышла на окраину бора. Села на старый пень, заплакала и оцепенела, поглощенная вернувшейся болью и мыслями леса.

Незаметно в памяти возник и повторился весь пройденный путь. Аромат сада, первого знакомства, совместной учебы, растущей близости... Без Него она не пошла бы этой дорогой, не проработала бы сорок лет в одной и той же сельской школе, не научилась бы готовиться к уроку, как готовилась когда-то к молитве, отбросив свое мелкое и обманчиво важное, не испытывала бы волнения перед каждым уроком, точно он первый в ее жизни. Все это складывалось нелегко и постепенно. Чем дальше пробивалась она под внешний защитный бастион этого человека, тем неожиданней делались открытия. Там оказалась беззащитность и очень тонкое восприятие мира. Вероятно этим объяснялась Его непосредственность в детском кругу, с Его взрывными эмоциями и неумением притворяться. Неоскудевающий запас отдачи, вдохновения, очарования и увлечения, вкладываемый в большое и малое и подчиненный одной идее: служению школе, людям и детям. Следуя за Ним, она годами вырабатывала в себе чуткость, мягкость, умение во-время отступить, понять и настоять на нужном, не применяя насилия... Эти черты, равно необходимые и в семье и в школе, постепенно становились ее педагогическим лицом. Она приобрела эти черты, следуя за Ним, от первого шага и до последнего, когда он, опаздывая на урок и потому торопясь и волнуясь, упал и умер на лестнице школы.

Теперь Его нет и нужен памятник. Но кому и что дает каменный памятник? Только мне, для всех других он чужд и не нужен. Но во мне все это живет и трепещет и без такого памятника. И память эта должна быть не в камне, должна быть в деле, которому Он отдал всю жизнь. Мысли повеяли чем-то теплым. Под ними оттаяла и обрушилась перегородка, уже успевшая отделить ее от жизни.

На пути домой мысли конкретизировались. Оставаться здесь нельзя: здесь мы все создавали вместе, здесь я не смогу найти выхода из обессиливающего треугольника дом – кладбище – лес.

Так она оказалась в городской школе. Она всегда понимала, что старость и сама по себе непривлекательна, а помноженная на неряшливость – тем более. Поэтому остатки ее волос были всегда чисто вымыты и тшательно уложены. Костюм отличался аккуратностью, изяществом, скромностью и простотой. Она была молчалива, малоподвижна, сохраняя остаток своей энергии для школы, для учеников, для уроков – чтобы они не были заурядны и скучны…

Тот, кто встречался с ней лицом к лицу, невольно снимал шляпу, и банальность замирала на устах перед бесцветными уставшими глазами, одутловатым и омертвевшим лицом человека очень старого, все пережившего, движущегося только напряжением воли и сознанием, что дело, которое он делает, есть ДЕЛО СВЯЩЕННОЕ, то есть наиболее важное из всего остального.

 

 

Созвездие

 

Преподаватель химии густо зарос щетиной темного цвета с рыжими проблесками. У него были близорукие, светлые, совсем детские глаза. Он постоянно носил большие очки в железной оправе с толстыми выпуклыми стеклами. Когда снимал очки, лицо делалось добрым, кротким, каким-то овечьим, с большими недоумевающими глазами, не различавшими ни вещей, ни людей. Впрочем, и в очках он едва ли их отчетливо и ясно видел. Впечатление устраненности, оторванности от действительности и полной беззащитности исходило от его неуклюжей фигуры.

Совершенно невозможно было представить его в виде самостоятельно существующего создания. Поэтому и была у него жена. Симбиоз этот был соткан из одних противоречий. Он был молод – она значительно старше. Он крайне флегматичен – она порывиста, резка и невыдержана. Она была небольшого роста – он высок и сутул. Если она никогда не забывала о своем костюме и прическе – он вечно был одет в высшей степени неряшливо и небрежно. Он кроме своей химии ничего в сущности не знал и ничем другим не интересовался – она была и культурнее, и развитее, и разностороннее…

Она всегда старалась быть невдалеке или совсем рядом, забегала на перемене, а то и на уроке. Ожидала окончания его занятий. Выдергивала его из школы, как гвоздь: с энергией и усилием. Правда, большею частию безрезультатно, так как через некоторое время он вновь просачивался, как вода через решето, и опять оказывался в школе – совершенно не разбираясь урочное или неурочное было время. Он был совершенно равнодушен к окружающему – она внимательна и ревнива до припадочности.

У нее был очень четкий и даже жесткий профль. Лицо было худощавое, с глубокими складками морщин от крыльев носа к углам рта. Эти складки придавали лицу выражение жесткое и эгоистичное. Одновременно оно казалось изношенным, измученным, каким-то выпитым, скрывающим внутреннюю неустойчивость и боль. Как будто вся нервная система была вытянута и вынута из ее организма, истрепана до основания и вставлена затем обратно. Малейшее внешнее раздражение пробегало судорогою по ее лицу и вызывало бурную реакцию, совершенно несообразную с величиной самого раздражителя. Тело ее, еще бывшее здоровым, не знало как ему жить теперь с этой изношенной нервной системой.

Преподавала она географию и это преподавание было в сущности взаимным мучением. Крайняя раздражительность приводила к многим безрассудным поступкам и лишним словам, тоже необдуманным. Со стороны учащихся очень точно работал односторонне ориентированный счетчик, пропускавший без учета все хорошее, что способен был дать этот человек, но тщательно улавливающий все несправедливости, обиды и несуразности. Нужно ли говорить, что жгучая ненависть и изобретательная изводиловка были той атмосферой, в которой ей приходилось работать. Она понимала причины, создающие эту обстановку, но ничего не могла поделать с собой. Бросить школу она тоже не могла. Услышав звонок, она медленно поднималась с учительского дивана и, сжавшись в комок, шла в класс, словно в клетку к тиграм…

Для химика подобной проблемы не существовало. Прежде всего – он никогда не находился в учительской. И уроки, и перемены, и все неурочное время, которое удавалось похитить у своей «половины», он проводил в своем химическом кабинете… Он мог не обедать, сидеть в классе до полуночи в окружении начинающих фанатиков, тратить на опыты последние деньги, покорно перенося последующие домашние скандалы. Ходил опаленный, обожженный, испещренный пятнами и дырами от въедливых реактивов, вечно озабоченный поисками химической посуды, приборов, приспособлений и химикатов. Выдумывал, конструировал и делал необходимое из всяких неописуемых отходов.

Шум и вопль проводимого урока разносился по всем корридорам школы. Опыты учащимися проводились самостоятельно, на нескольких столах одновременно. Участники бродили где вздумается. Оживленные споры, комментарии, выкрики и советы отражали бурную полноту чувств. То с треском разлеталось уроненное, то ухал взрыв, сопровождаемый визгом и хохотом. Организованность учебного процесса здесь и не ночевала. Заниматься можно было чем угодно – от сна до чтения детективов. Уроки химии относились к разряду школьных бедствий. Убедившись, что упорядочить здесь ничего нельзя, решили применить единственно возможное: затолкать химический кабинет в самое дальнее крыло школы, где слева был глухой брандмауэр, а справа склад завхоза, хоть как-то глушившие изучение химии…

Странное это было «педагогическое созвездие». Обе половины казались равно непригодными к делу, за которое взялись. Но продукция все же производилась. Со стороны географической ценность ее была близка к нулю и стойкую неприязнь к географии редко кому удавалось в жизни перебороть. На химическом полюсе было, однако, совсем не так. Среди выпускников школы уже были сложившиеся химики-фанаты. И было их не так уж мало! Для многих химия была временным, детским увлечением, но для многих других – желанной специальностью, ставшей потом делом жизни. Наверное, лучше всех оценил обстановку инспектирующий профессор, декан химического факультета: «… знаете, это действительно не лезет ни в какие педагогические рамки, просто анекдот какой-то… Но… но у нас на химфаке ваши выпускники – нарасхват!»

 

 

Первая жертва

 

Среди участвоваших в приемных экзаменах была девушка, выглядевшая почти ребенком. Небольшого роста, худенькая, подвижная, с лицом очень живым, легко меняющим свое выражение, то бледневшим, то заливающимся краской.

Ей не пришлось в детстве пройти школу, которую проходят старшие дети в нуждающихся семьях: уход за маленькими и выполнение всяких домашних хозяйственных работ. Не образовалось и привычки ухода за детьми, умения развлекать, успокаивать и жить их интересами. Жили они вдвоем с матерью. Мать рано потеряла мужа и первого ребенка. Она сосредоточила на девочке всю свою привязанность и панически переживала малейшие ее заболевания. И считала первым своим долгом – украсить и облегчить жизнь дочери.

Такое понимание своего родительского долга не встречало, естественно, сопротивления со стороны дочери. Она привыкла к тому, что все ее желания исполняются без затраты собственных сил. Они выражались формулой «Мама! Ну я так хочу!». Потом формулы менялись, но суть оставалась.

Мать ее была учительницей, а это значит, что сначала нужно было выполнить все, что связано с чужими детьми, а до своего руки доходили только после них. Когда наступало это «после», часто не хватало уже ни сил, ни времени. Домашнее обслуживание часто шло за счет необходимого отдыха, но такая жизнь представлялась жизнью ради дочери: «Пусть отдохнет, пока молода! Успеет еще намучиться!»

Девочка была довольно способная. Способности эти не были выдающимися – просто легко все схватывала, так же легко выпаливала – и слыла в школе более знающей и умной, чем это было в действительности. Постепенно в ней выработалось сознание собственной необычности и окрепла уверенность, что все нужное может быть достигнуто без особого труда.

В их комнате стояло пианино. Мать когда-то немного играла. Она пыталась передать дочери то немногое, что умела сама. Но томление и тоска охватывали ученицу от нотных знаков и бесконечности упражнений. Она так и не смогла перешагнуть порог кажущейся бессмысленности, за которым лежит увлекательность искусства. Обучение музыке кончилось тем, что она научилась подбирать на слух знакомые мотивы и подпевать, стараясь скопировать интонации услышанного.

Поступала она в Педагогический потому, что он был здесь, на жизнь в другом городе не было средств, не хотелось и расставаться с матерью, которую по-своему любила, –  ну и нужно же что-то делать после окончания десятилетки! Ведь само государство выдало ей аттестат с признанием зрелости, обученности и пригодности! Пока шли экзамены, она несколько раз переходила от веры в успех к сознанию своей полной непригодности. Последнего экзамена она особенно боялась. Вероятно, без должных оснований: знала (вернее, не знала) она его ничуть не больше, чем все остальные. Стоя перед преподавателем и с ужасом чувствуя, что ответ ее, кажется, не верен, она пыталась быстренько поправиться, всматривалась в его лицо в поисках наводящей опоры. Опоры не нашлось. Она так смутилась, что слезы брызнули из глаз. Пожилой преподаватель не выдержал. «Ну можно ли так волноваться! Да Вы садитесь и отложите билет в сторону». И он начал задавать ей самые простые и очевидные вопросы. Видя, что она успокаивается и отвечает верно, усложнял их, пока она незаметно для себя не ответила на то, что казалось ей неодолимым.

Когда в списках она увидела свою фамилию в числе принятых – радости не было границ. На пути домой все казалось праздником. Теперь она твердо верила, что все пойдет особой дорогой, и у нее хватит сил этой дорогой идти. Когда Педагогический институт закончил обработку, он выпустил ее, упакованную в капрон и лавсан, с наклейкой, удостоверяющей ее пригодность к сложному делу – обучения, воспитания и очеловечивания. Ни ей самой, ни институту, в этот момент не приходило в голову остановиться, осмотреться, учесть все активы и пассивы и сделать выводы.

Наиболее трудной была неделя перед началом занятий. Она перебрала всю подручную литературу, составила по всем правилам конспект, в котором, как в партитуре, все было учтено, распункчено и акцентовано. Но… чем ближе подходил решающий день, тем чаще охватывало сомнение и неуверенность…

Наконец День настал! Бледнея и холодея, она ждала звонка. Услышав сигнал, подошла к открытой двери, заглянула в ее ужасающую пустоту, собрала весь остаток сил, шагнула в эту пустоту и ветер засвистел в ее ушах. Когда, беспомощно перебирая ногами, она приземлилась у стола – перед ней был класс. Пока она вынимала из сумочки точку опоры, в классе стало тихо. Все с интересом смотрели, как новая учительница «ступает бережно на лед» и ждали результатов. После ее первого обращения «Здравствуйте, дети!» прошелестел смех. Мужественно решив стойко держаться до конца, она, заглядывая в спасительный конспект, начала изложение…

Тем временем первое любопытство прошло, мнение о ней вчерне сложилось, и класс начал возвращаться к своим привычным занятиям. Нарастал шум. Мучительно чувствуя, что многим неинтересно, что она не может удержать внимания, что не удается остановить нарастающее недовольство, что из бутылки уже вылез «джин», а умения загнать его обратно нет, она бледнела и краснела, поминутно взглядывая на часы. Кое-как дотянув до перемены, она подумала, что по крайней мере половина школьных звонков – это лучшее изобретение человечества. Выходя из класса с толпой своих учеников, она заметила – многие и ростом больше, а уж внимания именно на нее никто не обращает и вовсе…

С удивлением она убеждалась, что всегда сопутствовавший ей успех изменил. Она не умеет говорить, не умеет держаться, не может управлять аудиторией, у нее нет навыка вести дискуссию и она не знает, как поддержать интерес к излагаемому материалу. С горечью поняла, что когда училась – эти элементы полагались несущественными. Главным было – своевременно вручить ей немеркнущий «светоч основополагающей теории»… После одного из таких мучительных уроков она в отчаянии брела по корридору. Почти во всех классах занятия уже кончились. Она забрела в зал, где было сделано небольшое возвышение вроде сцены и там стоял старый потрепанный рояль. Она села на стул, машинально открыла крышку и начала одним пальцем подбирать мотив недавно услышанной песни. Потом начала подпевать под кое-как ковыляющий аккомпанемент. Вспоминала интонации певицы и старалась их воспроизвести. Забыла о своей боли, отчаянии и неудовлетворенности…

В последнем классе кончились занятия. Услышав шорох, она обернулась. Увидела группу девочек, своих учениц. «Можно, мы послушаем?». Теперь ей было все равно. Она продолжала напевать, не обращая внимания на окружающее. Ученики стояли, плотно окружив рояль. Было тихо. Иногда ее просили повторить или спеть новую. Она путалась в аккомпанементе, но через ошибки и неумелость пробивалась непосредственность исполнения. Она с удивлением видела, что это немногое вдруг оказалось нужным, заполняющим какую-то вакуумную пустоту, до сих пор ничем не удовлетворенную…

На следующий день у этого класса ее встретила стайка девочек. Они окружили ее плотной стеной, что-то щебетали, проводили до стола. В классе было тихо и она, недоумевающая и счастливая, думала «Неужели теперь всегда будет так!? Боже мой, чему же нас учили!?» Эта неожиданная радость быстро прошла… А страдания от своей неуверенности и непригодности остались.

Перерабатывая и обдумывая свой опыт она поняла, что ни бумажки, ни конспекты, ни потуги установления дисциплины, ни знание взглядов Коменского или Песталоцци – успеха не обеспечивают. Нужна живая человеческая речь. Речь эту не составишь заранее и не прочтешь по бумажке. Она должна быть интересна. А для этого нужен талант. Талант этот находится в особых условиях – и потому, что никогда не известно какой отзвук и отдача будут получены, и потому, что само воспитание и обучение – это непрерывный процесс поглощения. Ежедневно нужно отдавать, расходовать, терять, уменьшая накопленное ранее. Чтобы не иссякнуть – этого накопленного нужно иметь много: богатого, разностороннего, неистощимого, излагаемого с захватывающим увлечением… Чем больше она погружалась в эти мысли, тем яснее казалось: нельзя входить в эти стены тем, у кого таланта нет, как нельзя петь в опере, не имея голоса. Но ни школа, ни пединститут, ни вся система подготовки, отбора и комплектования «учительского корпуса» не только не выполняет этих требований, но даже и не ставит перед собой подобных целей.

Да и чего можно еще ожидать – если вход в педагогический мир свободный, большинство гонит сюда случай, и каждый входящий несет с собой свой мир забот, свое нарастающее равнодушие профессионала, а часто и свое убожество и непригодность.

Но что делать? Налицо высшее образование. Получен диплом. Дано назначение. Нужен хлеб… Пополняется «педагогика без любви», когда это – только долг, ремесло и обуза. Когда своего «учителя-воспитателя» забывают, едва за ним закроется дверь…

 

 

Комета

 

Одна из абитуриенток останавливала внимание. Она была среднего роста, с бронзовым от загара лицом, красива, изящна и тщательно одета. Поступала она в педагогический совершенно случайно. Лето проработала с отцом на изысканиях, опоздала, ехать куда-то в другой город было поздно. А в их городе это была единственная возможность углубиться в мир математических понятий, к чему она всегда стремилась и имела способности. На семейном совете было решено: в следующем году она оставит этот институт и перейдет в один из столичных – и сосредоточится на любимых науках и желанной специальности.

Но... неожиданно умер отец. Семья сразу стала «бывшей обеспеченной». Да и состояние матери требовало постоянного надзора. План перехода пришлось отложить. Тщательно распланировав свое время, избегая всяческих отвлекающих дел, она бросила все свои силы на предметы физико-математического цикла. Выполняла все работы, и обязательные и необязательные, и еще сверх того находила их сама... Педагогический ей все же пришлось кончать. Успехи ее были значительны, их конечно же заметили, и еще до окончания ей было предложено остаться при кафедре. Она взвесила все «за» и «против», и отказалась. Назначили в школу.

В день первого урока она вошла в учительскую за несколько минут до звонка, тщательно одетая, коротко постриженная и красиво причесанная, сжатая как пружина. Но никаких следов волнения и растерянности на ее лице не было. Она давно продумала тактику первого урока: спрашивать, уточнять, сортировать по знаниям, не давать нового материала и пресекать панибратство. Поэтому на первый урок она пришла без книг, сумочки, конспектов и бумажек, считая, что на эту аудиторию у нее и так должно хватить познаний.

В глаза бросилась великовозрастность группы и очень посредственная, если не хуже, подготовка подавляющего большинства. Во время урока, когда она разъясняла на доске суть ошибок одного из учеников, за спиной раздался голос: «Скажите, а зачем нам все это нужно? Мост из этого строить, что ли?». Она обернулась. На одной из последних парт возвышался очень крупный ярко-рыжий парень, смотревший насмешливыми серыми глазами и, очевидно, готовый к продуманному бою. Она на мгновение остановилась – и поняла, что это – экзамен. А от того, как она сумеет ответить, будет зависеть как ее будут слушать, как будут сидеть, встречать и провожать, что это – один из критических моментов, определяющих отношения на длительный срок. Поняла – и решилась.

«Вы говорите мост? Так мост – это тоже математика!»

Быстро убрав тряпкой все написанное, она в углу доски нарисовала схему. «Вот схема ферм нашего городского моста». Установив и обозначив направление действующих сил и попутно кратко излагая суть расчетов, она писала уравнение за уравнением, обозначая величины действующих сил. Никто не ждал такой реакции. Стало совсем тихо. Было, конечно, непонятно и незнакомо, но любопытно – до того, что и шуметь стало некогда.

Впервые Рыжий сидел не шевелясь. Глаза его бежали вслед за мелом, память четко схватывала суть расчетов. Казалось, приоткрывается что-то новое, чем, может быть, и заняться стоит. Рыжему не везло. Он добрался уже до конца школы, а среди преподавателей все не встречалось руки, способной им управлять, и головы, которая вызвала бы уважение и интерес. Перебиваясь с двоек на тройки, он принципиально уроков не готовил. Только незаурядные способности, да еше соглашательская нетребовательность школы, позволили ему переползать из класса в класс. Такое бытие тянуло его в двух направлениях. Первое – признание полной никчемности обучения. Поэтому он поступил на курсы шоферов и твердо решил оставить школу и пойти работать. Второе – мобилизация всех своих способностей на то, чтобы изводить учителей. Здесь он был признанный вожак, с далеко незаурядными и отработанными методами. При этом дебошей или прямого хулиганства он не устраивал – видимо, это не «влезало» в его в общем-то светлую голову.

Тем временем новая учительница закончила первую часть решения и остановилась на минуту – осмотреть результаты. «Основные силы и зависимости ясны. Дальше можно переходить к вычислению конкретных величин и подбору материалов. Вот в свободное время этим и займитесь». Прошелестел смех. Убрав с доски все написанное и не вступая в разговоры, она восстановила все, что было на доске до инцидента, и продолжила свои разъяснения со слов, на которых ее прервали.

Она удивилась – как быстро явился звонок! и твердой походкой вышла из класса. В корридоре ее встретил короткобазный, обтекаемый и какой-то отсвечивающий завуч, прозванный учениками «Петербургский». Шелестя своими шинами, он пригнулся, притормаживая, и распахнул свои лакированные дверцы: «Поздравляю! Вы – волшебница! А ведь я, признаюсь, шел Вас спасать!». Тут он отработал задним ходом, пропуская ее. Холодно поблагодарив за внимание, она продолжала путь – с чувством, что на этот раз «поле битвы» в классе осталось за ней.

Идя на следующий день в этот класс, она уже знала, с кем имеет дело, и укрепилась в своем решении не пользоваться бумажками, а все необходимое держать в голове. На этот раз пришлось излагать новый материал. Едва она приступила к делу, сзади раздался голос: «Вот здесь у нас есть задачка, мы с ней ничего не можем сделать. Скажите, какое она может иметь решение?» Она обернулась – и вновь увидела Рыжего, с листочком в руках и насмешливым выражением лица. На ее красивом лице отразилось холодное и совершенно явное презрение; так же холодно и спокойно, даже с ноткой презрения, она сказала: «Вашей задачкой я займусь за 10 минут до конца. До тех пор потрудитесь мне больше не мешать». И вернулась к прерванному изложению.

Класс насторожился и притих: во-первых, их Рыжий никогда еще не получал такого мощного – да еще публичного! – щелчка по носу; во-вторых, как она будет выкручиваться? Ведь Рыжий теперь не отступит! В воздухе запахло приближающейся битвой. Сам Рыжий, совершенно не слушая изложения, постоянно поглядывал на часы, чтобы не пропустить «момент истины», и следил за каждым ее движением, как следят за противником, выискивая его слабые стороны.

«Давайте Вашу задачу!». Рыжий мельком взглянул на часы. Оставалось одиннадцать минут. Едва бумажка попала в ее руки, она поняла, что это – хорошо обдуманная и подготовленная провокация: задача не имела никакого отношения к проходимому материалу и была повидимому получена из предлагаемых на экзаменах в институтах математического и физико-математического профиля. Исписав всю сторону доски и получив двумя различными способами аналогичные ответы, она перевернула доску и начала третий вариант решения. В классе было тихо. Интерес был чисто спортивный, так как из-за быстроты изложения и сложности самой задачи, суть едва ли кто-нибудь улавливал. Зазвенел звонок и она остановилась на полуслове. «Здесь должно быть еще одно решение. Поищите его сами». Уходя из класса, она услышала чей-то ехидный девичий голосок : «Ну что, получил!?»

Сложные чувства одолевали Рыжего. Впервые в жизни он почувствовал себя, как котенок, которого ткнули носом в содеянное им. Это было и неожиданно, и неприятно. Но невольно нарождалось и уважение к силе, способной на такой щелчок. Когда чувство досады поулеглось, мысли вернулись к задачам – и про мост, и к этой вот, так тщательно им подобранной... И мир, надоевший и плоский школьный мир, весь вмещавшийся на вот этой плоской школьной доске, начал вдруг таять и исчезать, и терять свою «плоскость». Доска будто поворачивалась, а за ней приоткрывался уже настоящий мир, трехмерный и интересный, с какими-то невиданными и остроумными приложениями и возможностями... Словно существо, изнывающее от жажды и уже было отчаявшееся, за этим поворотом доски он увидел источник. Он потянулся к нему – и остановиться уже не мог.

Ее успехи, конечно, заметили и коллеги-учителя, многие с удивлением: откуда это у этой девочки столько педагогического опыта и умения. На самом деле не было ни того, ни другого. Было просто несколько собственных мыслей, именно собственных, своих, и вложенных в свое же поведение. А школа в целом была для нее чуждой. И жила она своей жизнью, чуждой для школы, ничего не стараясь в себе изменить ради педагогики или учеников. Хорошо знала свой предмет, постоянно о нем размышляла и его совершенствовала – жила им; но не ради «хлеба насущного», а просто потому, что это был ее мир, и в нем ей было еще далеко до потолка и пресыщения.

В школе же она просто работала. Постановила для себя, поначалу инстинктивно, позднее – уже продуманно, никогда не уклоняться от ученических каверз, с честью из них выходила, не боясь забираться и в высшую математику, и в сопротивление материалов, и в теоретическую механику – то есть в вопросы, абсолютно далекие от воблообразных школьных программ, но иногда нужные по ходу живой ученической мысли. При этом у нее не было осознанной цели обязательно заинтересовать – просто неравнодушный к предмету человек, каким она была, не мог и рассказывать о нем равнодушно. Умела рассчитывать свое время, никогда и никому не говорила «ты», улыбалась редко... Никому из учеников не приходило в голову делиться с ней своими тайнами или искать ее общества. Видимо, не было у них и чувства привязанности...

Но... в школе появились подобные прически, подражающие костюмы, похожие походки и манера держаться. Сложился целый кружок «математиков», подобных Рыжему, который и вовсе забросил всякую другую учебу. Его одолела одна основная идея – расчет и конструкция опор и механизмов. Чудом казалось, что каждый крюк, рычаг, опору можно заранее схематизировать и рассчитать, и понять выдержит или надо делать потолще, и даже высчитать насколько именно потолще! На всех уроках, и даже за счет футбола! он трудился над университетскими курсами необходимых наук, считал, пересчитывал... и размышлял. Рано или поздно каждый из «математиков» волей-неволей обращался к ней. Она никогда ничего не решала за них. Кратко и довольно холодно излагала идею, показывала возможные пути, по которым они и бросались в самостоятельную работу, словно щенки, попавшие на первую в жизни охоту по крупному зверю.

Было в этом  что-то похожее на заправку машин у загородной колонки: каждая ученическая единица находила там нужное топливо – и ничего больше. Однако... заправлялись далеко не все. И когда первый и самый необходимый период взаимной притирки прошел, она не могла не обратиться к анализу и не «закрыться на учет».

Она считала себя случайным человеком в школе. Но и случайные люди оставляют следы – если несут незаурядное содержание и способны выходить за обкладные флажки установленных рамок. И это – ее плюс. Не нужно «стараться быть» кем-то, нужно просто быть собой. И это – тоже ее плюс. Но «педагогика выхода за флажки» привела ее к педагогике для единиц. А в школе – сотни! То есть результаты применения такой педагогики в целом оказались ничуть не лучше, чем достигнутые другими методами. Может, для тех нескольких ее методика была лучшей: она мобилизовала их, заинтересовала, не исключено, что для многих из этих нескольких математика станет делом жизни. И это – тоже ее плюс. Но... что же с остальными, которых подавляющее большинство? Для них есть педагогика втемяшивания: максимально облегчить восприятие, упростить и об’узить материал, свести его к самым стандартным формам, и повторять, повторять, повторять – пока он не влезет наконец в зауженные извилины «среднестатистической единицы».

Это было непреодолимое противоречие. Она не могла защитить и оправдать свой метод. Но категорически не могла принять и втемяшивание. Значит, и школу, и педагогику вообще, нужно бросать – и чем скорее она это сделает, тем будет лучше и ей, и школе.

 

Школьный шуруп

 

С первой попытки поступить в педагогический ей не удалось. Ничего выделяющегося из общего уровня в ее ответах на экзаменах не было, ставили ей вполне твердые тройки, в результате по конкурсу она не прошла. Домой решила не возвращаться – собственно, ни дома, ни родных и не было. Воспитывалась она в детдоме, из которого уже вышла. Когда спросила в канцелярии нет ли какой-нибудь работы, ей посоветовали обратиться к ректору.

Ректору она рассаказала о своем твердом намерении быть учительницей. Он слушал и видел перед собой тощую девочку небольшого роста, коротко стриженую, с серыми глазами такой ясности и прозрачности, за которыми никак не могли укрыться ни обман, ни сомнения. Ее скромный, если не сказать более, костюм однозначно подчеркивал: жизнь не баловала ее ни средствами, ни одежками, ни выборочным вниманием... «Все, что я могу сделать сейчас – оставить Вас в общежитии. С началом учебного года как-нибудь устроим Вас, уже с зарплатой. Пока, если это Вас устроит, помогайте в канцелярии.»

Она начала свою работу на новом месте.

Постепенно и как-то незаметно оказалось, что она всем нужна. Не потому, что хотела угодить или искала протекции, старалась выслужиться или пробиться своим очарованием – кстати сказать, его особо-то и не было. Просто за всю свою не очень долгую пока жизнь она привыкла всегда работать, а во главе ее пока не очень обширного мировоззрения твердо стояло одно слово: НАДО – самое главное слово за всю ее детдомовскую жизнь. Она быстро научилась печатать на машинке, закончила курсы стенографисток, делала все, что просят, и делала это хорошо – потому что раз просят, значит надо. Все это увеличивало количество просящих и она становилась все более нужной. Сначала ее звали «от беды»: других-то нет, так прикрыть брешь хоть этой неопытной девочкой. Потом убеждались в ее безотказности и аккуратности – и в следующий раз просили прислать уже именно ее.

Когда подошли следующие экзамены – то отвечай она хоть бессмертными стихами Экклезиаста, хоть никак не отвечай, ее все равно бы приняли: она уже стала органической и неотъемлемой частью института. Чего только ей не поручали во время учебы в институте... Она не проявляла особой инициативы, но никогда и не отказывалась, а если кто-то оглядывался назад и пытался оценить сделанное – обязательно находил там сделанное ее руками. Сама же она прекрасно понимала ограниченность своих знаний, никогда не претендовала на видные места и не старалась попасть в первые ряды.

По окончании института ее оставили в одной из городских школ. С ее приходом события в школе начали разворачиваться по той же схеме. Ее нагружали всякими учебными и общественными работами, а также делами, за которые никто не хотел браться. Она их выполняла, была попрежнему проста, непритязательна и совершенно равнодушна ко всяким карьерным соображениям. Она привыкла считать себя обыкновенным шурупом и признавала непоколебимо, что над ней должна быть рука, которая держит отвертку и заворачивает или отворачивает этот шуруп, следуя каким-то неизвестным причинам. Также непоколебимо она верила, что если каждый шуруп не будет делать свое дело как следует, вся конструкция неизбежно развалится и рухнет.

Если рассматривать школу как пространственную конструкцию, мы неизбежно придем к выводу, что такие вот «шурупы», своей будничной и незаметной работой скрепляющие ее элементы, не менее важны, чем другие – предпочтительно оцениваемые и выдвигаемые на первый план. Правда, ни те, ни другие не создают самой конструкции, но без них развалится и талантливо спланированная система.

 

 

Француженка

 

Первый жизненный дебют преподавательницы французского языка был несколько ускоренным. В дебютах это бывает. В ее мыслях давно уже был сконструирован желанный образ мужественного, широкоплечего, больше действующего чем рассуждающего индивида. А тут в поле ее зрения оказался он – во плоти. Вероятно поэтому ее замужество и оказалось столь скоропалительным.

Вскоре после отбытия всех формальностей и должного ознакомления с материалом она обнаружила, что ее муж подобен быку, смотрящему на мир через давно не мытое стекло своего обиталища. При этом, как известно, и видимость крайне ограничена, и глубина проникновения недостаточна. Сила и прочность его конструкции требовали должного руководства. В самом деле, не руководить же этой силе, мутно взирающей на свет, хрупкой девушкой! Люди велики своей способностью применяться к обстоятельствам.. Ее глаза приобрели спокойствие и снисходительность, на губах появилась легкая усмешка. Взгляд мужа обрел сосредоточенность и сознание непоколебимого превосходства. Голова его, как и следовало ожидать, стала постепенно украшаться тем, что ей было предназначено судьбой. Время от времени сквозь мутное стекло до него доходило нечто подозрительное – и тогда следовал мощный рывок, но... рога пронзали пустоту. А своевременная доза смазанного нежностью внимания и, так сказать, «морального почесывания за ухом» вновь водворяли мир в душе главы семьи. Пришла война – и он окончил свою жизнь на бойне.

Закончив голод, лишения и эвакуации, утратив безвозвратно все, как движимое, так и остальное, она невольно задумалась о Базисе и Надстройке. Скоро появился и сам Базис – в модном пальто и серой шляпе. Светло-серые его глаза смотрели сквозь собеседника и были устремлены «...вдаль свободного романа». Началась приличная, вполне обеспеченная жизнь. Обнаружилась и «духовная общность». Суть этой жизни была в поочередной смене мест Артиста и Зрителя. То одна сторона «действовала на стороне», пока другая переживала, проходя путь от любопытсвующего удивления до настоящего разогрева, то наоборот. Эта своеобразная «цепная реакция» продолжалась до полного истощения элементов. Наконец, в действие вступил закон. Молодой судья с высоты своего жизненного опыта старался как можно больше палок всунуть в логически неизбежную колесницу развода. Но что не преодолеют люди, воспламененные идеей! Переломались и судейские палки. Они вышли в состоянии несколько помятом, но жаждущем обновления.

И ведь бывает же такой удивительный конец! Не успела затихнуть буря, сопровождавшая разрушение этого очередного цепного устройства Гименея, как она снова вышла замуж... Они были похожи на двух лошадей, когда они стоят, положив друг другу головы на плечи, и дремлют, ощущая тепло чужой шеи, шевеля отвислыми, мягкими и теплыми губами, изредка перебирая узловатыми в сочленениях ногами с ярко выраженной системой вен...

В этот третий, заключительный период своей жизни, она и стала преподавательницей французского языка в городской школе. Бесполезно было бы объяснять ей, что на школьном небосклоне есть и нужны кометы со своим хвостом последствий, свои туманности, из странностей которых непостижимым образом рождаются сгустки сформировавшихся жизненных интересов, что на этом небосклоне есть и светила, для которых школа – все: горе и радость, увлечение и любовь, профессия и жизнь... дело, от которого оторвет только смерть.

Нужно ли говорить, что в это время ей не было никакого дела до педагогических задач, трудностей, проблем и осложнений...

 

 

Ангел

 

Когда школу покинула преподавательница русской литературы, ее все никак не удавалось заменить. Всю нагрузку пришлось переложить на вторую преподавательницу. Это был уникум! Не то что ограниченная – полная непригодность была ясна всем. Но... старожил, до пенсии недалеко и как-то нужно доработать. Кроме того, и человек на редкость безобидный и покладистый. Ее обычно держали на вторых ролях, стараясь поменьше нагружать работой.

К своему предмету она относилась с устоявшимся равнодушием профессионала. Качество это почти неизбежно при длительной работе, но приобретается оно тем скорее, чем меньше содержания в сосуде. Постоянные изменения программ, учебников, объемов и последовательности материала, схемы, трафареты, предписания и рекомендации, пытающиеся все отрегулировать, учесть, регламентировать и разграфить – окончательно ее задергали. Она перестала видеть в своем предмете какие-бы то ни было элементы искусства и вдохновения. Литература в ее руках стала предметом разъяснения, описания, «выделения образов» и выявления их классовой сущности. Чтобы не напутать в этом «выявлении», она пользовалась конспектом, составленным давно, одобренным свыше, и носившим следы многослойного подштукатуривания.

Ее педагогическое кредо было монолитным. Оно вытекало из ее натуры: вялой, спокойной, уравновешенной, незлобивой, исполненной всепрощения и воистину ангельского терпения. Волны ученического возмущения, озорства, избытка энергии и инстинктивного протеста разбивались о ее невозмутимость и всепрощающую незлобивость. В конце концов нападающие пали, встретившись с этой своеобразной – хотя и пассивной – силой: на ее уроках было относительно тихо. Она замечала это, и даже гордилась – как свидетельством правильности своего педагогического пути.

Вот идет очередной разбор художественного произведения. Похоже, его действительно разбирают: порют по швам, рвут в лоскуты и выворачивают наизнанку... В классе тихо. Но не художественные ценности произведения или интерес тому причиной – просто жарко, глаза слипаются, бесплотные тени «образов» идут и идут бесплотной шеренгой, с убаюкивающим шелестом скрываясь за такой же бесплотной ширмой... И ширма эта, расписанная надуманными схемами и «образами», хотя и бесплотная – плотно и надежно отделяет живого ученика от животрепещущего искусства. Урок русской художественной литературы двигается вперед...

 

 

Не ко двору

 

Первоначально все в ее жизни складывалось как нельзя лучше. Она была единственным ребенком, очень хорошенькой и способной девочкой. Семья была на редкость веселой и дружной. Если не всегда было педантично убрано и начищено, то людно, интересно и весело было постоянно. Училась одновременно в основной и музыкальной школах, день был плотно набит обязанностями, интересами и деятельностью. Мать была учительницей, отец – инженер-геофизик. Вращаясь с детства в кругу взрослых, она была если не старше, то во всяком случае взрослее и самостоятельнее своих сверстников.

Болезнь матери пришла неожиданно. Она слабела и худела, не жалуясь на боли. Умерла через несколько месяцев... Смерть матери была очень тяжелой утратой. Отец перешел на камеральные работы, разъезды сократились и они проводили вместе все свободное время. Весной было трудно с комплектованием полевых партий и его попросили выехать – временно, только на момент организации, с тем, что его сразу же заменят... К вечеру поступила радиограмма, вызывающая в город. До асфальтового шоссе добрались только к ночи. Машина однотонно гудела, в ней тепло, обочины проносились с монотонной скоростью. Незаметно он задремал. Начало томить и шофера... Машина на большой скорости врезалась в грузовик с прицепом, стоявший на обочине. Свисающие с прицепа железнодорожные рельсы прошили машину насквозь. Шофер изуродован, но жив. Инженер убит.

Смерть отца стала настоящим крушением. Она забилась в угол и хотела умереть. Родственники матери взяли ее к себе, стараясь как-то утешить и вернуть к жизни. Помогли сдать квартиру городу и получить взамен однокомнатную секцию в новостройке. Надо как-то зарабатывать... Ее устроили пионервожатой в школу, где раньше работала мать. Школу – и основную, и музыкальную – пришлось бросить. Начала работать. Поступила в вечернюю школу.

День вновь оказался загруженным до предела. Свое место она нашла как-то сразу: помогли возраст, природная общительность, умение и желание чем-то заинтересовать и занять. Теперь, лишившись семьи, она остро ощущала необходимость оазиса привязанностей – не только для себя, для любого человека, и это тоже сближало с детьми: у большинства из них такого оазиса в жизни не было... Постепенно круг ее занятий перешагнул официальные рамки – около нее вечно клубился целый рой учеников разного возраста.

Вечная занятость, да и унаследованная беспечность делали ее совершенно беспомощной в делах собственного хозяйства. Гора немытой посуды, многодневная пыль и разбросанные вещи убирались только когда приходившие девочки выходили из терпения и приводили все это в относительный порядок.

Время шло. Она продолжала работать и учиться. Вечернюю школу сменило заочное отделение педагогического. Еще на окончив его, она впервые вошла в класс Учительницей. Это обстоятельство почти ничего не изменило: добавилось ответственности, да еще туже стало со временем.

В этот вечер ей никто не мешал. Дошли наконец руки до контрольной. Только двигалась она плохо: мысли все уходили к вопросам и сомнениям, накопившимся уже за время ее не очень большого опыта. Вот ведь родятся все одинаково беспомощные, но из одних вырастают «люди», из других –  «филоны» и «грамофоны». И ведь это мы – учителя – делаем, вернее чего-то не делаем. А они тем временем самостийно обрастают волосом, цепочками и брелочками, причудливой смесью хамства и инфантильности. Как поощрить одно и устранить другое? В учебнике написано:

«Осуждение в нравственном воспитании осуществляется в форме замечания и выговора. Основным приемом одобрения является похвала и награда». Или: «Метод убеждения осуществляется при помощи таких форм, как этические беседы, доклады, лекции, диспуты и читательские конференции».

Весьма ценно. А главное – жутко интересно ребятам.

Дети – всегда весна. Учителя – редко лето, чаще осень и даже где-то у зимних каникул. Взаимное непонимание – пропасть. Через нее от голоса учителя долетают одни ослабевшие частности. Чтобы у раковины образовался жемчуг, нужна какая-то песчинка, вокруг которой и начинается процесс концентрации. У нас в школе из сорока учителей – тридцать пять женщин, загруженных кроме школы еще и своими хозяйственными заботами, возрастом, болезнями и неприятностями. Да многого они и просто не могут, потому что это им несвойственно! Ну как вот быть с автомобилями, планерами, моделированием, ремеслом, футболом, хоккеем, мушкетерством и тысячью других возможных и нужных мальчишеских увлечений? Нужна «мужская рука». А если ее нет? Тогда нечего и ждать: песчинки не будет. Не будет и жемчуга. А будет внутри – физически уже взрослого – человека на этом месте пустота. И она быстро заполнится. Чем? Да чем попало!

И ни в одной из посвященных этой теме книг не нашла она даже отдаленно похожего ответа... Никому это не нужно, что ли? Только вот этому лысому профессору почему-то очень нужно писать об этих идиотских «этических беседах и докладах»? Нет! Она напишет такую книгу сама! Это будет книга о детях, о важности учительского тепла и ужасе педагогического равнодушия...

Мысли прервал резкий звонок. Вбежала взволнованная девочка:

«Братишка отца избил! Убежал!» «Куда убежал?» «Не знаю! Хотел уехать!»

Она бросилась на вокзал. Едва нашла его в куче дремлющих тел. «Не смей! Слышишиь, не смей!! Сейчас же идем отсюда!» Привела его к себе, накормила чем могла, устроила спать и вновь взялась за контрольную – только теперь уж и совсем ничего из этого не получалось.

В эту школу она пришла, когда мудрость еще не покинула ее стены – вместе с тяжело заболевшим директорм. Потом выполз на сцену свеженазначенный завуч «Петербургский» – и все начало меняться. Прежде всего – принцип старого директора по подбору учителей: ищи талант, как ищут драгоценный минерал, подбирай – и терпеливо сноси его угловатости. Петербургского занимала совсем другая мысль: как из достигнутого личного «хорошо» протянуть ниточку к достижению «отлично». Пять лет учебы он старательно записывал чужие мысли. Окончил – своих не оказалось. Но была полная убежденность в том, что в жизни главное – заботиться о себе. А для этого нужно стричь все, что торчит кругом, чтобы на выровненной поверхности самому выглядеть кочкой.

Ее затруднения с Петербургским начались с того, что она вечно опаздывала, а то и вовсе забывала приходить на собрания, совещания и инструктажи, обильно сопровождавшие его деятельность. Его заинтересовало: что же это за сотрудница, которая не считает нужным посещать руководящие мероприятия? Начал присматриваться и прислушиваться к поступающей информации. Информация не радовала: похоже, все ее любили и ценили как самостоятельного и грамотного учителя. Тем более нужно как-то изгнать – и поскорее, такие самостоятельные как раз главная помеха. Как-то вечером, возвращаясь из школы, он наконец нашел «крепкую зацепку». На танцплощадке, частично видной среди окружающих кустов сквозь ажурную ограду городского сада, танцевала она! И не только она сама, но и несколько учениц!

Утром он устроил ей должный разнос – и был даже шокирован тем, что она, похоже, совсем не понимает ни обвинений, ни степени своего падения! А потом подвернулась эта история. На прием пришли очень скорбящие родители и заявили, что у них пропал сын. И что есть слухи, будто он скрывается у Вашей учительницы. Дело было многообещающее. Завуч назначил авторитетную комиссию: пенсионер из родителей, учительница зрелого опыта, и молоденькая, только что назначенная в школу. Отправились в воскресенье утром. Увидели перед собой молодую женщину в пестром халатике. Она смотрела еще не совсем проснувшимися глазами...

На обратной дороге пенсионер пытался разобраться в обнаруженном. «Да... не знаю что и докладывать» «А что тут не знать!? Открываем, а у нее в постели мужчина!!» «Да какой же мужчина!? Мальчик!» «Ну знаете, это еще хуже!» «Да и не в постели вовсе, а на диванчике!» вмешалась молодая. «Святая наивность! Да от диванчика до постели – один шаг!»

Одним очень неплохим учителем стало меньше...

 

 

История

 

Это очень странный предмет. Казалось бы, суть его вполне очевидна и проста: история народа (или народов), то есть то, что уже случилось, известно и что изменить уже нельзя. Но... этот предмет очень любят (не просто любят – любят использовать) сильные мира сего. Любят они его потому, что он позволяет скрыть, что они пришли к власти путем интриг или вооруженного переворота, как было на самом деле, а вместо этого показать, что привела их к власти «сама история» своим логическим и неизбежным ходом. И когда сильные мира меняются, то есть приходят новые, историю приходится тоже менять. По сей причине предмет этот существует в двух обличьях: первое – как было на самом деле; это обличье – сугубо для внутреннего пользования, внутри «цеха историков», и не приведи Господь его огласить...; второе – как должно быть рассказано подданным; это обличье официальное, действующее в период нахождения у власти данной группы «сильных» и подлежащее замене на новое (ну, не совсем новое – не поверят ведь, просто его приходится подправлять, пополнять домыслами, натяжками, допущениями и умолчаниями) при их смене.

Преподавательница истории тоже, подобно Луне, имела две стороны – теневую и освещенную. Теневая была невидима, малоизвестна и содержала несомненные и объективные ценности: любовь к истории, незаурядные знания и желание их пополнять, навыки исследования и способность к самостоятельной научной деятельности. Освещенная была на виду, постоянно обращена к учащимся, и начисто лишена упомянутых ценностей.

С освещенной стороны это была старая дева, упакованная в темное платье позабытого фасона, с высоким кружевным стоячим воротником вроде старинного жабо, оттенявшим ее пустынное лицо, явно составленное из пяти отдельных и небрежно сложенных кусков. Куски эти были обтянуты дряблой кожей с желтоватым оттенком и подсвечены узкими глазками, несколько припухшими и сонными. Выражение усталости, желание уйти в жизнь, замкнутую сложившимися привычками и интересами, и поскорее скрыться от школьного грохота, гама и галдежа было не только написано на ее лице, оно казалось шло на два шага впереди.

Уроки ее были похожи на затянувшуюся, монотонную, тусклую и тягучую зубную боль. Было крайне трудно понять – куда же девалось все богатое содержание, накопленное на теневой стороне! Неужели только многолетняя «цеховая» привычка прятать лицо истории тому причиной? Держалась она с ископаемой жеманностью. Говорила ровным тихим голосом, несколько манерно, тщательно складывая губы трубочкой и в такт медленной тягучей речи наклоняя вбок голову, окаймленную буклями. И нещадно о-кая. В этот раз она начала урок словами «Чоловек, который взглянёт на историю...»

 

Мишка взглянул на невозмутимое лицо «Коли Дьякова» и оба прыснули. Имя «Коли Дьякова» прочно приклеилось к девочке – Оле Дьяковой, вероятно – из-за ее мальчишеского вида, склонности к неожиданным проказам и стойкого презрения к женскому обществу. Никто не обратил внимания, как менялось лицо Коли Дьякова – будто заложили туда программу и теперь оно по программе перестраивалось и передвигалось. Как будто Коля Дьяков уходила за ширму, а выходил оттуда кто-то другой, уже совершенно погруженный в изображаемого. Когда во время первой учительской паузы раздался голос «Чоловек, который взглянёт...» – он был так похож, что вместе с взрывом хохота каждый взглянул на кафедру – там ли еще этот пятиугольный предмет для преподавания истории. Он был там. Все пять частей выражали возмущение неслыханным нахальством.

Колю Дьякова благополучно выдворили из класса – и изложение покатилось по проторенной дорожке дальше, подпрыгивая на неровностях и издавая пустотный гул.

 

 

Воспитание

 

учительский корпус

 

Вот и прошла перед нами вереница учительских судеб, характеров, личностей, со своим набором достоинств и недостатков. Что-то из их качеств и особенностей отразилось и отформовалось в воспитанниках. Всегда ли как лучшее? Типичны ли такие фигуры, встречаются ли они в жизни? Что это: частный случай, нехарактерный эпизод – или тенденция, имеющая глубокие корни? Личность создается богатством привитых условных рефлексов; сложность и бесконечная трудоемкость этого процесса ясны. Учитель – основная фигура, которой поручен этот процесс. Каким он – идеальный учитель – должен быть, тоже ясно и никто в этом не сомневается.

Но никто не сомневается и в другом – в том, что «учительский корпус» очень пестр по своему составу и очень далек от упомянутого «идеального». И на самом деле он попрежнему состоит из хороших, пустых и просто вредных, то есть годных, полугодных и совсем непригодных.

Когда речь идет о хорошем – все представляется ясным: наличие способностей, таланта изложения, богатого внутреннего содержания, способности отдавать не считая и создавать в будущих людях целеустремленность и среду интересов. Ученик видит перед собой нечто незаурядное, гордится своим учителем, верит ему и следует за ним. Это любимая рука, ведущая к созданию собственных ценностей – костяка будущей личности. Ясно и с плохим: упомянутые качества отстутствуют, костяк будущей личности не создается, у ученика вместо увлеченности и гордости – пустота.

Но это – крайности, а крайности никогда не бывают большинством; и в учительском мире подобные личности – исключение, и довольно редкое. Большинство находится между этими полюсами – это огромная армия тружеников, они стараются выполнить свой долг и выполняют его в меру своего понимания задач, в пределах своих способностей и уровня собственной подготовки.

Как же мы отбираем и готовим кандидатов на самую важную, самую ответственную должность – воспитателя будущего человека?

Учителей готовят педагогические институты. В них вход практически свободный! По качеству и степени отбора кандидатов они ниже цирковых, музыкальных и балетных училищ, оперных студий, учреждений по подготовке артистов, спортсменов, ниже военных школ, ниже даже простых армейских мобилизационных комиссий! Здесь вполне достаточно обнаружить небольшую сумму общеобразовательных знаний, равно доступных как годным, так и негодным. Принимая годных, полугодных и вовсе негодных, пединститут выпускает продукцию, естественно, в таком же ассортименте.

 

Это положение вещей имеет свои следствия. Качество подготовки и воспитания подрастающего поколения попадает в зависимость от процентного соотношения между годными, полугодными и вовсе негодными среди осуществляющих эту работу в данном месте. Полугодные и негодные легче приспосабливаются к неровностям, жизненная цепкость их выше, «неудобные» характеры среди них почти не встречаются – и процент «негодных» постепенно растет: «неудобные» характеры-то изгоняют.

Вот пример: он из статьи «Ее вынудили уйти из школы» (выдержки)

Начало: «Легкая жизнь для вас кончилась! Больше липовых оценок вы получать не будете».

Путь: «Заставляла подтягивать «хвосты» по другим предметам. Занималась с ними сама – и по химии, и по физике, хотя в школе вела только математику»

Результаты: «Из 48 ее выпускников 28 поступили в ВУЗы, показав отличные знания»

Дальнейшее: против учительницы начинается «война». Местком: «...рекомендовать ей... найти работу, не связанную с детьми».

Через два года, понимая, что работать в школе ей все равно не дадут, она пишет заявление об уходе.

В это время дети пытаются поставить ей памятник во дворе своей школы № 46...

И все это – не за тридевять земель. Это в Саратове.

 

Чем больше будет иметь недостатков «учительский корпус», тем больше останется нереализованных возможностей у будущих личностей, тем меньше общество получит полноценных членов. Десять лет продолжается коллективный труд пестрого «учительского корпуса». Заканчивается взаимным вздохом облегчения. Выпускной вечер. Официальные напутствия. Последние рукопожатия. Стою перед школьным расписанием и пытаюсь найти в нем: кто ведает вопросом как «завести» в будущей личности машину собственного интереса? Кто отвечает за умение вести себя в обществе, за элементарную порядочность, за стойкость убеждений, позволяющую достойно себя вести даже в экстремальных ситуациях? Способны ли «учитель» и «школа» в их нынешнем виде завести ту пружину, которая потом будет двигать часы этой новой личности?

Мы напрягаем и тренируем – и то не очень хорошо – память. Когда наступит время действовать самостоятельно – чаще всего вылезают не дефекты обучения и запоминания, а упущения в воспитании.

Откуда же в системе так много несовершенств?

·         Нет дороги – иди в педагоги.

·         Стандартный учебник. Стандартная форма урока. Стандартные формы «самостоятельных сочинений»!

·         Литературный конкурс в крупном промышленном центре. Более ста школ, около двадцати тысяч старшеклассников – и ни одной оригинальной работы, ни одной свежей мысли!

... А разве хоть в одной школе, хоть один учитель, хоть один раз предложил ученикам сделать что-то действительно самостоятельное? Так чему же удивляться!

 

 

Семья

 

Среди младенцев нет ни добрых, ни злых,

ни умных, ни глупых...

 

Сложной и трудоемкой задачей учителя, о которой уже много сказано, является обучение – то есть создание запаса знаний. Задача эта регламентируется расписанием, осуществляется систематически и «коэффициент полезного действия» здесь налицо – хотя и может быть сильно различным у разных учителей и в разных школах.

Более сложна задача воспитания. Эта задача вне расписания, осуществляется бессистемно, попутно с обучением, и зиждется на паллиативах вроде «воспитательного часа» или «классного руководства». Здесь успех очень сильно зависит от яркости личности учителя и «коэффициент полезного действия» значительно ниже – но все же еще существует.

Третья задача – перевоспитание. Это случай, когда в круг деятельности учителя попадает «кривое», подлежащее выпрямлению. В деятельности учителя это – война с ветряными мельницами. Результат здесь примерно тот же, что и у Дон-Кихота, о «коэффициенте полезного действия» здесь и говорить нечего. Работа эта практически бессмысленна, единственный путь избежать «кривизны» – не допускать ее там, где она образовывалась.

Кто же поставщик «кривого»?

Как бы ни была худа существующая система воспитания, следует признать, что ни ползунковые ясли, ни детские сады... хулиганства не культивируют, воровству и пьянству не учат, и трехэтажное словообразование там не преподается. Остается признать, что главный источник замутнения окружающей среды – семья.

 

Что же такое семья?

Мир устроен так, что в большинстве случаев самки физически слабее самцов и в одиночку им никак невозможно защитить и прокормить своих чад. Поэтому исторически схема образования семьи была простой и очень эффективной: самец догонял самку, ошарашивал ее ударом дубинки или лапы, и еще не успев как следует очухаться она становилось его женой (при этом она не особо-то и сопротивлялась). После этого они начинали жить вместе – то есть вместе строили жилье, добывали еду и воду, одежду, охраняли жилье от вторжения и детей от поедания соседями... Вот эта «общая деятельность» и есть главная необходимость, вынуждавшая создавать семью.

Несколько позднее люди научились обходиться без удара дубинкой, но схема оставалась примерно той же, поскольку ни мужчина, ни женщина в одиночку осилить все эти работы действительно не могли.

В современном обществе – то есть в таком обществе, которое принято называть сейчас «развитым государством», положение уже сильно изменилось. Все работы по изготовлению еды, жилья, одежды... выполняются посторонними для семьи структурами, а продукцию эту можно получить в обмен на деньги без особых затрат времени и сил. Это уже можно обеспечить и в одиночку, поэтому постепенно уходит и понятие «второсортности» женщины – хотя еще не ушло. Таким образом, главная необходимость в создании семьи отпала.

Почему же не «отпал» сам этот институт? Первая причина – историческая: и законодательство государств, и религиозные догматы, и, как следствие, «общественное мнение» все еще продолжают считать семью необходимой «ячейкой общества». Вторая – взаимное предпочтение, то есть желание людей жить вместе и вместе растить своих детей.

Но если присмотреться, изменения заметны и здесь. Все больше и больше становится пар, которые не спешат официально оформить свой брак – другими словами, первая причина тоже постепенно ослабевает и, видимо, в не очень отдаленном будущем исчезнет.

Таким образом, вместо «жестокой необходимости» в создании семьи на первое место выходит «добровольное желание» жить вместе и вместе растить детей.

Оставим в стороне вопрос о том, что желание жить вместе очень часто исчезает раньше, чем дети выросли хотя бы до состояния членораздельного общения. Посмотрим иначе – нужна ли обществу такая ячейка, даже если она вполне благополучна и «желание» не пропало, нужно ли, чтобы ребенок рос обязательно с мамой-папой.

Воспитание – дело, требующее больших затрат времени, труда, материальных средств, и применения единообразной, хорошо продуманной системы. Как правило, в семье не хватает ни времени, ни средств, ни подготовки, ни системы. Даже в лучших семьях, не говоря уже о семьях с дефектами в области морали, этики и культуры. Воспитание детей в семье приводит к полному или частичному устранению женщины из сферы общественной, производственной или научной деятельности. В этом случае затраты общества на образование этой женщины делаются ненужными или по меньшей мере неэффективными.

То есть логический вывод неизбежен: рождение ребенка в силу природной необходимости может обеспечить только мать; все дальнейшее, являющееся только гранением и шлифовкой уже созданной драгоценности, может и должно производиться без участия матери; дети не должны быть причиной закабаления и ограничения возможностей половины человечества – они должны после рождения передаваться обществу.

 

Рассмотрим последствия упорного желания держать и воспитывать ребенка в семье. Это для тех, кто еще сохраняет сомнения.

В цивилизованном обществе мы получаем все блага в готовом виде – они созданы или добыты без нашего прямого участия: плати деньги – получай. То есть наше участие состоит лишь в том, что мы вложили свои силы на каком-то участке «мирового фронта работ» и получили за это деньги. Последствия такой системы различны для взрослых и детей. Взрослые за эти блага потрудились «на каком-то участке», а до того – прошли длинный путь формирования. Для них достигнутый уровень комфорта и обеспеченности – результат собственной деятельности, хотя и опосредованной. Дети – рождены в этой обстановке. Она для них естественна и привычна, сама собой разумеется, как свет солнца или вода из крана. Усилий затрачивать ни на что не надо – все кругом готовое. Детей не много, обычно один, реже два; поэтому они всегда в центре – стоят на первом плане, получают лучшее и избавлены от забот. Они невольно привыкли к положению центра орбиты: попросил – дали, приласкался – добавили, напакостил – простили, непригоден – устроили...

И так – до конца... родителей.

Полученные преимущества и поощрения – совсем не результат собственных стараний, усилий, труда или инициативы. Представление о соответствии между затраченным трудом и полученными «наградами» даже и не появляется в сознании. Окружающий уровень жизни унаследован по праву рождения – с точки зрения воспитания человека это такая же бесмыслица, как наследственная монархия. Основатель династии – плох он был или хорош – был активен и добился этого уровня жизни своими силами. Но уже во втором поколении ничего добиваться не нужно... Последствия ясны: нет потребности – нет ни интереса, ни тренировки, нет тренировки – нет умения, нет интереса и умения – нет полноценной личности, даже ее «костяка» нет. Физическое развитие тем временем идет – автоматически идет. А разрыв между физическим развитием и состоянием «костяка личности» все растет. Результат – полный воспитательный брак. Да еще проблема обществу на будущее: так называемое перевоспитание, а если честнее – изоляция и охрана подобных индивидов.

 

Единственный ли это «ухаб» на пути семейного воспитания? К сожалению, далеко не единственный. Вот еще один. «Половины», из которых семья складывается, всегда очень различны и каждая из этих половин невольно привносит в семью не только черты своего характера, но и черты стиля жизни, в которой она сама выросла – то есть стиля жизни родительской семьи. В одной семье было принято говорить вполголоса – в другой по любому поводу возникала перебранка на повышенных тонах; там чистота была нормой жизни – тут неряшливо и грязно; там считали каждую копейку – здесь считать деньги вообще зазорно и позорно; там над домашними делами трудилась вся семья – тут всю работу выполняла бабушка или домработница; там каждый старался вести себя так, чтобы как можно меньше мешать остальным – тут все делают свои дела, как хотят, словно они здесь постояльцы на день-два... Что получится из соединения этих привычек – они, привычки эти, ведь почти неистребимы, недаром японцы говорят «привычка – вторая натура»? Самый вероятный исход – нервозная и издерганная семья. Точно такими же, естественно, будут и дети. Можно этот ухаб как-то обойти? Если продолжать держать детей в семье – нет.

 

Таким образом, и с этой стороны получается, что единственная защита от подобного брака – переход к организованной государственной системе воспитания вне семьи. Единственным возражением может служить наличие семей, хорошо справившихся со сложной задачей воспитания. Такие семьи действительно есть! Но их меньшинство, и в угоду им нельзя не видеть целого.

 

Были

 

Но, может быть, все это надумано, а на самом деле все не так? Давайте прочтем несколько былей. Это, конечно, в какой-то степени «собирательные» образы, но все основаны на фактических событиях. Ни одного вымышленного эпизода здесь нет. Это быль. Или Были, если много… Существет ли вообще загадка воспитания? Кто, когда делается кем? Когда именно и какие именно обстоятельства дают – или не дают – тот или иной результат? Как у маленького человека образуются – или не образуются – те «песчинки», из которых вырастает жемчужина?

 

Косуля

 

В магазин можно было пройти вокруг площади, или напрямик – через городской сквер. Девочка шла напрямик. Ей показалось, что из-за киоска выглянула и спряталась длинная тонкая голова собаки. Она замедлила шаги и оглянулась. Кругом было пусто. Сделала еще несколько нерешительных шагов. И тут на дорожку вышла косуля! Это было невероятно. Девочка с изумлением вглядывалась в точеный силуэт на тонких до невозможности ножках и боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть.

Косуля не обращала на нее никакого внимания. Постояла с минуту. Вдруг ее ушки стали торчком, головка потянулась вперед, будто она всматривалась и прислушивалась. Затем она сделала несколько грациозных шажков и скрылась за кустами. Девочка вышла на площадку у киоска и сразу все стало ясно. На скамейке сидел мальчик. Перед ним стояла косуля и подбирала что-то с ладони.

— Это твоя? Он кивнул.

— Можно, я подойду? Он опять молча кивнул

Она попыталась погладить косулю и поразилась: может же быть такая упругая, блестящая, точно стриженая под машинку, густая-прегустая шерсть! От прикосновения косуля нервно вздрогнула и отодвинулась. Несколько освоившись и непрерывно болтая, девочка попыталась обнять и поцеловать косулю, но та, не сделав ни одного резкого движения, неуловимо и грациозно выскользнула и отступила на два шажка.

— Не тарахти. Она не любит.

Девочка обиделась, но на скамейку все же села. Ее распирал демон любопытства, да кроме того ей уже успели втолковать, что молчать в обществе неприлично и нужно занимать других.

— А сколько ей лет?

— Девять месяцев.

— А она к тебе попала большая?

— Вот такусенькая – он сложил ладошки вместе.

— А как ты ее кормил?

— Первый раз набрал молока в рот и язык высунул. Она схватила и давай сосать. Чуть язык не отгрызла.

— А потом как?

— Из бутылочки.

— А теперь как?

— Сама ест. Только чай из бутылочки.

Ее жажда информации еще далеко не исчерпалась, но ответы поступали все неохотнее и она замолчала. Косуля стояла на дорожке и, повернув свою миниатюрную и удивительно красивую головку, вглядывалась, точно ожидая. Мальчик встал. Пошел по дорожке. Косуля двинулась за ним.

Домой девочка шла весело. Как будто мимо нее пролетело очарование и ей удалось взглянуть украдкой. Впервые в жизни она не приготовила уроков, потому что никак не могла соредоточиться. Мешали ей постоянно возникающие в памяти то глаза, удивительные по своей глубине и выразительности, то легкие, чарующие движения, то настороженный, стремительный силуэт. А потом, сквозь наступающий сон, ей захотелось быть такой же грациозной в каждом своем движении. С этим желанием она и уснула.

На следующий день сразу после школы, едва дождавшись обеда, она побежала в сквер. Там было пусто. Двигались редкие прохожие. Гулял старичок с кривоногим бульдогом на сворке. За оградой шли машины, люди, троллейбусы. Косули с мальчиком не было. Она долго ждала и вернулась домой замерзшая и расстроенная.

На третий день она шла к скверу медленно, без особой надежды, только чтобы убедиться и тотчас же вернуться домой. Но оба были на месте. Сидел на скамейке молчаливый мальчик. Стояла рядом косуля. Он гребешком расчесывал шерсть на ее шее.

— Я приходила вчера…

— Мы в больницу ездили.

— А зачем?

— У нее болит ножка. Сказали солнца мало.

— Вылечили?

— Нет. Еще нужно. Вчера увез. Сегодня совсем дошла уже до троллейбуса, а не дается.

— Давай вместе! Я помогу!

Он с недоверием покосился на ее красивое чистенькое пальто, на кокетливую шапочку.

— Измажешься.

Тем временем косуля отошла, подбираясь к молодой яблоне. Они молчали. У нее еще много было вопросов, но она уже начинала понимать цену сдержанности и молчания. Они наблюдали как косуля, вся вытягиваясь в ниточку, добирается до сухих яблоневых листьев.

— Маша!

Девочка вздрогнула и повернулась. Он смотрел в другую сторону и относилось все это явно не к ней. Косуля оставила яблоню, повернулась и застыла, превратившись в статую.

— Машенька!

Как будто притягиваемая магнитом, вытянув головку, насторожив ушки, она сделала еще несколько шажков, вышла на дорожку и остановилась.

— А она никогда не ласкается?

— Это не собака. Она гордая.

К остановке троллейбуса они продвигались медленно. Он шел впереди, останавливаясь и терпеливо ожидая, пока косуля осмотрится и решится сделать еще несколько шагов. Девочка шла сзади, иногда касаясь удивительной шерсти и пытаясь ее погладить.

На следующий день они встретились уже более знакомыми, точно ее участие и помощь приоткрыли дверь. Девочка осмелела.

— А почему ты не отходил, когда делали облучение?

— Нельзя. Она волноваться начнет. Перебьет им все. Осенью привезли в город. Пустили ее в сарайчик. Я отошел. Она начала волноваться и биться. Открыл. Она бросилась головой под плащ, забралась и стоит. Я плащ снял, положил. Она его обнюхала, легла и усокоилась. Эх и влетело же мне!

Он умолчал, как ему влетело. Мать вечером вышла к нему на крыльцо. Села. Помолчали.

— Господи! И что ты за ребенок такой? Ну подумай сам, могу я твоей козе новые плащи справлять!?

Опять помолчали. Оба хорошо понимали, что окажись нужно – не только плащ, остальное бы все снял. На том и кончилось.

— А почему у нее ножка болит?

— Собака гончая покусала.

И опять он умолчал. Как в избушку лесника, где они летом жили, заехал знакомый лесника, верхом и с двумя гончими собаками. Пока разговаривали, одна из них забралась в садик. Бросилась на косулю. Та сделала фантастическую свечу, перемахнула через забор и понеслась прочь. Собаки приотстали в поисках дыры. Вырвались. Началась погоня. Голоса гончих таяли и глохли, то появляясь, то пропадая совсем. Всадник бросился наперерез. Мальчик бежал, пока хватало сил. Останавливался; опять бежал. Первым вернулся всадник. За ним, к вечеру, пришли усталые собаки, высунув языки и облизываясь Последним пришел мальчик. Он долго стоял у ворот, пока его не увели. На следующий день с рассветом он ушел в лес и весь день искал. Останавливался, кричал «Маша! Машенька!» Прислушивался. Лес молчал. Он шел дальше. Так продолжалось не один день… Он уже потерял всякую надежду. Хотя бы место найти, где ее растерзали… Возвращаясь домой, добрался до ключика. Напился. Сел на пень. Когда встал, чтобы идти дальше, сзади стояла косуля. Двигаться ей было тяжело, она ковыляла на трех ногах. Он пытался ее нести, выбивался из сил и останавливался на отдых…

— А почему она ничего не боится?

— Боится. Лошадей боится. Да и другого. Превозмогает страх, пока стою рядом. Знаешь, сколько времени я ее к машинам приучал! Выйдем за ворота, она машину увидит – и домой.

— А до Маши у тебя другие звери были?

— Были.

— А кто?

— Много. Утята дикие были. Только умерли быстро. Ежи, жаворонки, голуби. А самый первый был грачик-калачик. Карлуша. Потешный! Друг был. Его кошка съела.

Он снова умолчал. Как возвращаясь с реки подобрали выпавшего из гнезда совершенно голого граченка. Посадили в ящик. Считали – все равно умрет. А он не умирал. Громко требовал пищи. Кричал «Карр! Карр!» Открывал такую пасть – как труба. В нее бросали питание и лили воду. Потом стали перья отрастать. На руках начал сидеть. Обхватит палец – когти в кожу впиваются. А если резко опускать руку – сразу расправляет крылья и трепещет ими. Долго так тренировали. Начал немножко летать. Все умел, только есть и пить самостоятельно никак не мог научиться. Звали его Карлуша. Участвовал во всех детских играх и делах; рылся вместе в песке, отнимал игрушки, суетился, бегал, на речку со всеми шел, подлетая и подпрыгивая, купался на отмели… Радовался, завидев мальчика, бежал, подлетая, навстречу, садился на плечо или голову. За водой любил к колодцу ходить вместе. Там и погиб – как-то неудачно повернулся, замахал крыльями, но сруб колодца мешал взлететь и он упал в колодец. Вытащили мокрого, замерзшего. Посадили согреться и обсушиться на солнце. Чуть отошли, вернулись – только кучка перьев да лапки с головой. Выкопали под акацией ямку, усыпали песком, положили пластмассовый автомобильчик…

Вероятно, это была привязанность и увлечение, без которых жизнь делается неполной, а человек – скверным.

Домой девочка шла медленно. За эти дни она узнала много нового. У нее появились собственные жизненные ценности и складывалась своя маленькая тайна. Она успела за эти дни столкнуться с очарованием и равнодушием – и не могла не сделать выводов. Вот у косули нет ни платьев, ни лент, и губы она не красит – откуда же у нее такая покоряющая красота? А как много не хватает ей самой! И как это нехватающее наверстать? Она не могла уснуть и успокоиться, пока не сложилась цель: я буду такой, как ты!

Дело приближалось к зимним каникулам. Отметки мальчика вылезали из рамок. Мать вызвали в школу.

— Да ведь он какой! Как прицепится к чему, так сладу нет. Вот теперь коза эта. Ведь он из-за нее день и ночь крутится!

И она, простая ткачиха, пыталась разъяснить образованным учителям, почему ее сын не увлекается с такой же силой предметами, которые они преподают…

Еще на подходе к остановке троллейбуса дама заметила, что на той стороне улицы, у входа в сквер, стоит ее дочь. Дул ветер. Девочке видимо было холодно, но она не уходила. Внимательно, с видимым нетерпением, она всматривалась вдаль. Мать решила понаблюдать. К перекрестку подошло какое-то странное животное: олень не олень, коза не коза. Впереди шел мальчик. Девочка побежала навстречу. Затем, разговаривая, они скрылись в глубине сквера. Дама, забыв куда и зачем она шла, бросилась домой. Пока она взволнованно рассказывала мужу о своих открытиях, тот продолжал бриться.

— Ну что ты сидишь! Что будем делать!?

— Да ничего не будем. Еще с Евой был аналогичный случай.

— А, вечно ты ничего не понимаешь!

И здесь возмущенной даме попал под руку школьный дневник дочери. Она взглянула и схватилась за сердце. Вместо привычных округлых пятерок там появились совсем другие фигуры. Она сунула дневник отцу.

— Вот, полюбуйся, до чего ты ее довел!

Волнение и возмущение дамы достигло зенита и она твердо решила положить конец разнузданной демократии. Вечером состоялось ауто-дафе.

— Ты же большая девочка! Неужели ты не понимаеешь, что все это недопустимо!? А кто за тебя учиться будет!? Неприлично, наконец, ходить на свидания к какому-то козьему поводырю! Я в твои годы и в мыслях ничего подобного не имела! Ну, в общем, как хочешь! Учиться в этой школе ты больше не будешь! Выходить никуда не смей! В каникулы отвезу в Ленинград, к моей сестре! Будешь жить и учиться там, пока у тебя вся дурь из головы не выйдет!

 

После такого ауто-дафе неизбежно возникает вопрос: это педагогический успех или ошибка?

Поздно вечером девочка сидела за своим столом. На столе лежали учебники. Сама она была далеко – в мире, составлявшем ее первую тайну, о которой рассказать совсем некому… Здесь еще ничто не устоялось: то возникала боль и сожаление, что так оборвалась эта странная дружба; то благодарность судьбе, что она хоть прошла в тени такой большой, такой редкой чужой привязанности; то возникала смутная обида, что во всем этом для нее не нашлось ни одной свободной валентности…

Потом ее деятельная натура одерживала верх: все становилось яснее, она видела себя в школе художественной гимнастики, где она будет тренироваться до тех пор, пока не станет такой же автоматически изящной…

Она, конечно, не понимала сути. Но это смятение  выявляло уже однозначно: мир ее детства, мир кукол, платьев и беспечной болтовни, и послушного исполнения – стремительно удаляется. Приходит другой: в нем успех определяется моими собственными стараниями. Я буду такой, какой хочу! Буду!!!

Она не заметила, как вернулся отец. Подошел тихо, погладил по голове. Прошептал на ухо: «пусть это будет твоим самым хорошим воспоминанием!»

Она открыла коробочку. Развернула папиросную бумагу. И замерла… Там была головка косули, сделанная из полированного квебраха, со вставными инкрустациями из темного эбенового дерева. Но не в дорогом дереве было дело – да она и не понимала тогда его ценности. В повороте этой настороженной головки было выражение такой любви, такой преданности, нежности и грации, каких у человека не бывает. Или, может, бывает? – но только очень-очень редко, как у того мальчика…

 

 

Артист

 

Из пединститута она вынесла добросовестно усвоенные знания и желание применить их на деле. К этому времени она была уже вполне сложившимся человеком, с незаурядной внешностью. Среднего роста, с пышными волосами естественного соломенного цвета, светлыми стальными глазами и выражением твердости и определенности на худощавом лице. Казалось, она сосредоточена на некой главной, руководящей мысли, которой она подчиняет все свои действия.

В семье она была единственным ребенком, но воспитывалась в твердых правилах, исключавших избалованность, и прививавших умеренность в одежде и питании. От семьи она унаследовала  уважение к закону, авторитету, стремление к порядку, умение подавлять эмоции и поступать согласно доводам разума, не торопясь – только после взвешивания и обдумывания обстоятельств. Добросовестность в исполнении работы,  дотошность в подборе  материала и навык укладывать полученное  в логическую сетку были основными чертами ее ума.

Отец гордился успехами дочери и никак не мог примириться с мыслью, что его умная дочь будет в какой-то запокинутой школе преподавать «А» и «Б». И приложил все усилия, чтобы устроить ее в «Академию педагогических наук», совершенно справедливо считая, что умному человеку в Академии проще выдвинуться.

На этом закончилась ее юность и наступило время, когда уже она сама, а не институт, отец или семья, должна определять курс и обеспечивать движение. Занималась она много и усердно. Писать на тему «воспитание» она решила потому, что постоянно появлялись мысли и напрашивалась идея их обобщения. Для этого нужно сосредоточиться на главном, логически мыслить, мысль должна быть холодна и лишена эмоций, создающих привязанности и уводящих от правильных заключений. Материал, разумеется, должен быть рассчитан не на текущий момент, а на известную перспективу.

Сложность была в том, что не хватало фактов. Нельзя же писать о детях и воспитании, не имея их и не изучив начальных стадий процесса. Да и лежат ли эти факты в Академии? Не ошибка ли то, что она начинает свою деятельность в учреждении, где ее следовало бы заканчивать? Чем больше она задумывалась, тем яснее становилось: нужно приобрести свой, личный опыт. Но если идти общепринятым путем брака, то теряется значительное время, кроме того могут возникнуть затруднения и новая потеря времени при его ликвидации, если возникнет такая необходимость. А возникнуть она вполне может, так как конечная цель – не сам брак, его последствия и вытекающий отсюда первоначальный опыт. Поэтому лучше, если вся затея будет носить экспериментальный характер. Ну, а если уж очень захочется, подвести под это законное основание можно и потом.

Экспериментальный муж, более или менее созвучный требованиям, вскоре появился и она начала вживаться в свою новую роль. Довольно скоро убедилась, что кроме напрасной траты сил и ущерба нервной системе, ничего этот экспериментальный муж не приносит. Вечно его томила жажда обладания, выпивания и заедания… Ей было просто скучно. Убедившись, что лучшее из того, что он мог сделать, уже сделано, она решила, что переводить их отношения на более твердое основание нет никакой необходимости.

Освободившись от мужа, она перешла к решению следующего вопроса – поискам темы своей диссертации. Для начала решила проанализировать все, что сделано в этой части в самой Академии. Чтобы определить где же лежит тот свежий, еще не обработанный пласт педагогического перегноя, который и предстоит ей поднять и осветить. В отделе библиотеки, где хранились оригиналы диссертаций, она взялась за картотеку…

«Эффективность пооперационной обратной связи на уроках в процессах изучения беспредложных глагольных сочетаний»

«Квази-случайные динамические системы и их влияние на основные положения теории эрмитовых разностных операторов»

…

Перебирая картотеку, она задумалась, устало глядя в окно отсутствующими глазами. Все это было совсем не то. Словно заселили пустующую педагогическую окраину многочисленные родственники классической темы «О влиянии пения на зрение». Сложила картотеку, поставила ящик на место… На пути домой вернулась к мысли, что ошибку, забросившую ее в эти стены, нужно исправлять не откладывая. Нужно работать в школе. Накапливать необходимый багаж на месте, в жизни, на практике. А тема… тема придет сама.

Ушла из Академии, уехала в другой город и начала самостоятельную работу в школе.

Новый член общества появился, как все: красный, полненький и горластый. Она привезла его домой и решила, что отныне ее жизнь будет посвящена его развитию и воспитанию. Жила она одна и ребенок стал первым объектом ее монопольных педагогических изысканий. Начались они с отталкивания: он плохо ел и вопил. Плакал утром, кричал весь день, вопил вечером и орал всю ночь. У нее шла кругом голова, она ничем не могла заняться. Некогда было добежать до магазина. Она находилась в состоянии перманентной паники. Врачи не находили никаких болезней. Соседи утешали: все дети орут, это даже необходимо – для развития голоса и легких. Вмешалась пьяная старуха из соседнего дома. Она клевала носом на скамейке во дворе, рядом с вышедшей гулять молодой мамашей. По временам приходя в сознание, она прислушивалась к воплю. «Чать он у тебя голодный!» Потом красными припухшими глазами наблюдала кормление грудью. «Ты козьего бы… тепленького»

Отчаявшаяся мать раздобыла козьего молока, налила его в бутылочку, одела соску, согрела в теплой воде и сунула ее наследнику. Тот покричал, поотплевывался, потом, ухватившись за горлышко, прижал ее и принялся за работу. Бутылочка давно опустела, но он продолжал сосать. Так и уснул. Второе кормление тоже сошло благополучно. К вечеру козье молоко кончилось. Едва добравшись до груди, он начал крутить головкой и отталкиваться ручками. И возмущенно вопить. Так он перешел на искуственное питание. Плач, вопли и заботы, конечно, не прекратились, но поослабли и теперь она хоть иногда могла приходить в сознание. Но… прошел декретный отпуск, прошли летние каникулы и нужно было работать.

День, когда она вручила свой сверток молоденькой нянечке яслей, был не только днем торжества общественного воспитания, но и настоящим праздником. Она не торопясь вымылась, сварила себе обед и завалилась спать. Жизнь всегда вносит свои поправки в наши планы, построения и надежды. На этот раз беда была в том, что ясли имели собственную котельную, а следовательно – и кочегаров. Кочегары же пили не только по Юлианскому и Григорианскому, но добавляли еще и на основе собственного волеизъявления. Для ликвидации аварии ясли пришлось закрыть и некоторое время она работать в школе не могла. Потом в ясли забрела свинка – их опять закрыли и вновь она работать не могла. Затем ясли закрыли по решению санитарной инспекции. Пока врачи ломали голову как в пастеризованных продуктах появились дезинтерийные палочки, она опять сидела дома. Так как на этом жизненные поправки не исчерпывались, она жила у яслей, как живут у вулкана: неприятности точно посыпятся, только неизвестно когда.

В яслях ребенок жадно ел, хорошо развивался. Вероятно, его перекармливали. Он заболел стойким расстройством желудка. Она принесла его домой в тяжелом состоянии, с трудом поставила на ноги. Все это время она тоже не могла работать. И решила: хватит! Нужна нянька!

Няньку она разыскивала визуально и инструментально, механизированно и пеша. Когда совсем отчаялась – обратилась к уже знакомой красноглазой старухе и, пообещав ей половину своей зарплаты, уговорила смотреть за ребенком. Старуха работала добросовестно, но несколько своеобразно. Покормив ребенка утром и с отвращением выпив стакан чая, она устраивала его на полу, чтобы он не убился, закрывала квартиру на ключ и отправлялась в магазин. Пока там собирался необходимый кворум, шел обмен информацией… время шло. Ребенок в это время жил по принципу мобилизации внутренних ресурсов. Вернувшись, старуха прежде всего разыскивала в каком углу он находится, приводила его в более или менее человеческий вид и только после этого начинала расчистку путей его следования. Закончив, она – теперь уже основательно – пила чай и, разомлев от этого занятия, укладывалась на диван, накрываясь газетой, и – так как плохо спала ночью – основательно добавляла днем. Ребенок (если не спал) продолжал мобилизацию внутренних ресурсов. В те дни, когда она еще приносила и с собой, распорядок несколько менялся. Вместо мирного отдыха на диване, она время от времени отправлялась на кухню и, перекрестившись на водяную трубу отопительной системы, воспринимала «единую». Затем, сморщившись как печеное яблоко, занюхивала черной корочкой и садилась у окна. К ее чести все же нужно сказать, что она никогда не доходила до крайности и сдавала свою вахту, находясь в вертикальном положении.

Таким образом, основными чертами раннего воспитания ребенка были прогрессирующее падение значения матери и развивающиеся навыки по части мобилизации внутренних ресурсов. Самым организованным периодом его жизни был следующий – когда мать, исчерпав педагогический багаж старухи, сдала его в круглосуточный детский сад. Для практики в исполнении родительских функций она стала получать его на руки один раз в неделю – на выходной. Единый принцип педагогического поведения состоял в твердом распорядке: все как в садике плюс «дисциплина естественных последствий», то есть нагрязнил – убери, разорвал – почини, нагрубил – получи. Всякое сюсюканье недопустимо – должен соблюдаться принцип объективности и неуместности эмоций.

Разумеется, никакой привязанности к матери и дому у мальчика не появилось. Собственно говоря, дом по сравнению с садиком был хуже: здесь еще и скучно, одному-то. Кроме того, там одна воспитательница на два десятка ребят – и поэтому возможны варианты; а здесь – один на один и за всякими вариантами следуют оргвыводы. Единственное, что твердо и навсегда отпечаталось – неизбежность присутствия кого-то приказывающего, и необходимость не медля выполнять – чтобы не было хуже.

На этом этапе она еще ухитрялась выкраивать время для работы в бибилиотеке, так как мысль о диссертации ее никогда не покидала. Сложнее стало на следующем, когда детсад кончился и началась школа. Сына она взяла домой, считая, что основы уже заложены предыдущими стадиями воспитания, а сейчас наступает период их содружества и плодотворного сосуществования. То есть период, когда ее влияние будет наиболее важным, решающим и преобразующим.

Ее бюджет, основанный на минимальной педагогической нагрузке, чтобы оставить время для работы в библиотеках, был явно недостаточен. Все части детского туалета обладали удивительной способностью «гореть»; сама она тоже была еще молодой и красивой… Пришлось срочно нагружаться работой, а это потянуло ряд последствий. Прежде всего, предполагаемое решающее влияние на сына устремилось к нулю. Туда же пришли и мысли о диссертации. Дополнительные нагрузки, постоянная занятость, урывочное питание из года в год – все это вело к накоплению усталости, чувства отупения и обреченности. А свободных денег дома все равно не было, как не было и организованного хозяйства и тепла домашнего очага. Это было нечто вроде временного пристанища, по которому мечутся неприкаянные души.

Эта система невольных и постоянных ограничений приучала мальчика смотреть с завистью на жизнь других, более организованных и обеспеченных семей. Вскоре после водворения под родной кров, он однажды отправился на улицу. Спускаясь по лестнице, увидел, что у одной из квартир первого этажа копошится худенькая старушка, увешанная свертками и кульками. «Помоги мне открыть, сынок! Ну вот, теперь узелки помоги. Да проходи, не бойся! Я тебе альбомы покажу!» Старушка эта жила «по инерции», как отзвук того далекого времени, когда она, коротко остриженая, худенькая, с полной очарования стройной фигуркой, гордясь впервые одетым концертным платьем, сияющая и трепещущая, дебютировала на настоящей сцене! Она не питала иллюзий и вполне сознавала, что нет уже ни фигурки, ни молодости, ни голоса. Сохранились только остатки репертуара, любовь к своему искусству, оттренированная дикция, да еще выразительность – теперь уже не пения, только напева.

Она не умела слушать других, все стремилась делать сама и в своем одиноком доживании больше всего нуждалась в аудитории, хотя бы символичной. И аудитория пришла! Она напевала ему песенки, романсы, арии под собственный аккомпанемент. Для нее это был праздник воскрешения теней. Для него – открывающийся незнакомый мир, в котором поют. Мальчик стал проводить у нее все свое свободное время. Сначала подмурлыкивал, потом стал напевать, наконец попробовал петь. «Боже мой! Какое счастье! У тебя же есть голос!» Она начисто была лишена педагогических навыков и способностей. Все, что успела передать – любовь к искусству, да стремление отрабатывать и повторять каждую вещь, пока та не зазвучит.

Но… вскоре сказка кончилась. Она умерла. Мать никак не могла взять в толк – чего это ради ее сын так горько плачет по поводу смерти какой-то чужой старухи!? Теперь он сам стремился как можно больше услышать, запомнить и воспроизвести. Иногда пел. Постепенно стал замечать, что таинственное и необъяснимое сопутствует ему: стоило только запеть – и то, что было закрыто, вдруг открывалось, а что было презрительно равнодушным вдруг начинало улыбаться. Постепенно появилась уверенность: окончательно пропасть он в жизни не может, как не может утонуть пробковый поплавок. Особых усилий и всяких там учений, мучений и страданий можно избежать. Достаточно запеть – и желаемое будет здесь, пред тобою. В своем кругу он начинал приобретать известность – школьные успехи пропорционально снижались. На их улице жило несколько молдаванских семей. Случайно попал к ним на свадьбу. Увидел зажигательные танцы, послушал их музыку и песни. Так захотелось спеть самому! После первой же вещи ему хлопали, кричали, улыбались. Поднесли большую кружку великолепного молдаванского вина. Еще пел.

Когда его доставили домой и вручили матери, он не стоял на ногах и был безгласен. Ужас и возмущение тут же вышибли из нее фундаментальные педагогические принципы. Она схватила швабру и приступила к восстановлению душевного равновесия. Бесплодность мер скоро вернула ее к действительности. Оставив его на полу в полном соответствии с принципом «дисциплины естественных последствий», она ушла к себе в комнату. Утром, мобилизовав самообладание, она прочла ему умную и спокойную лекцию, «наставление блудному сыну», которое он выслушал, опустив глаза и сохраняя молчание.

Лекция почти возымела успех, но… появился Студент. Они познакомились на школьном вечере. Студент искал «флер-де-оранж» для скрашивания неприглядной действительности. Он – образец уже опытного человека, направляющая и поддерживающая опора на пути, к которому мальчик внутренне уже был готов. К этому времени он был уже убежден, что пение, даже на том уровне, что он достиг, должно обеспечить ему хлеб и желанные развлечения.

Учиться он перестал, школу посещал иногда – главным образом в дни праздничных вечеров. Первые встречи проходили на квартире Студента и носили характер ознакомления – с дружеским коктейлем. Потом их перенесли в «домик на окраине», программа была расширена, а сам он получил кличку «Артист».

 

 

Физика

 

Вместе с изменением климата в городской школе начался и отлив, прежде всего – людей независимых, знающих себе цену. Хлопнула дверью преподавательница русского языка и литературы, высказав Петербургскому все, что она о нем думала – и даже больше. Ее давно приглашали на кафедру местного института. Ушел и старый физик. Он просто позвонил по телефону: «Я не имею возможности продолжать свою деятельность в учреждении, которое Вы возглавляете». Он был в школьном коллективе единственным, имевшим ученую степень. Пришел в школу с поста заведующего кафедрой в институте. В сущности, работа в школе была ему совершенно не нужна ни по возрасту, ни по остающемуся запасу сил, ни по соображениям чисто экономическим. Просто бывший директор школы, человек незаурядный, умный и предприимчивый втянул его в эксперимент. Сначала он появлялся в школе эпизодически. Потом оценил яркость, непосредственность и неутоленную жажду этого мира. Понял, что именно здесь корень того безразличия и равнодушия, которое он постоянно наблюдал у своих студентов. «Ну не может же быть, чтобы это положение нельзя было изменить!»

С его уходом не только ликвидировался сам эксперимент, но и осталась солидная брешь. Чтобы прикрыть ее, Петербургский просил прислать ему молодого, из окончивших ВУЗ не так давно, вполне справедливо полагая, что все живое тем легче приручается, чем меньше его жизненный опыт. Кандидатура прибыла. Если бы на входе в Педагогический институт стоял автомат, способный оценивать профпригодность абитуриентов, он, споткнувшись об эту кандидатуру, долго мигал бы и щелкал, и, вероятно, захлопнул бы турникет. Но… такой автомат должен быть умнее ректора, а это не рекомендуется – и потому автомата не было. Да и рука матери, зачисленной в штат института, содействовала.

Самого его в пединститут ничто не тянуло. Вошел туда он человеком уже сложившимся, а складывали его две силы: природа и пожилая библиотекарша. Родители, разумеется, не в счет. Отец – потому что жил далеко и отдельно. Мать – по причине занятости службой. Природа имела целью сделать из него здоровое животное, не отягченное культурой. Библиотекарша – культурного человека, не перегруженного природой. Силы эти не находились в равновесии. Когда он стал подрастать и результаты деятельности природы стали ярче, библиотекарша временами приходила в ужас: «Ка-а-акой балбес растет! Боже! Как его очеловечить?» Но что она такое в сравнении с могуществом природы? В ее арсенале не было главных муз искусства и могла она призвать на помощь лишь одну – музу литературы. Она старалась ввернуть ему что-либо такое, что он не держал бы вверх ногами, поговорить о прочитанном… Развитие шло по равнодействующей, лежащей, естественно, ближе к большей силе.

Человек он был в целом неглупый, но если брался что-то отстаивать, делал это с неоправданной горячностью. Отстаивание получалось шумным, лишенным вежливости и почти всегда бестактным. Частенько бывал и просто груб. Это называется «остроумие на лестнице»: логичные, разумные, спокойные и обоснованные доводы приходят только потом, когда событие уже отодвинулось на дистанцию; в момент спора они отсутствуют напрочь. Многое из перечисленных качеств вероятно можно отнести за счет конструкторского отдела природы – может, какой-то химизм реакций за это в ответе. Своевременное и должное воспитание не изменило бы этого химизма, но могло сделать общую картину более приемлемой в человеческом общении. Но… в детстве не сложилось, а институт уже не мог внести существенных изменений. Сосуд поступил готовым. Оставалось заполнить его по надлежащий уровень методиками и спецзнаниями.

Когда это было выполнено, ему выдали диплом. Диплом утверждал, что его обладатель способен

·         создавать профилирующую устойчивость интересов – отсутствующую у самого;

·         готовить к общественной деятельности – при отсутствии у самого как опыта, так и навыков;

·         воспитывать тактичность, терпимость и вежливость – при собственной бестактности и несдержанности;

·         формировать культурные ценности у учащихся – при вопиющей собственной неграмотности во всех видах искусста, за исключением проблесков в литературе;

·         внедрять привычку к систематическому труду – при полном отсутстии оной у себя.

Не задаваясь, разумеется, подобными вопросами, с энергией молодого буйвола он вошел в школу. Когда недостроенное здание переходит к другому архитектору-строителю, ничего в сущности не меняется: есть стандарты, расчеты и чертежи. Если представить себе, что наполовину написанная «Анна Каренина» попадает в другие руки – крах неизбежен. Положение молодого физика в школе было ближе ко второму. Это непросто: приди и замени старого, опытного и незаурядного профессора, пусть даже и не успевшего осуществить задуманное.

Как это ни удивительно, краха не последовало. Просто кончился праздник, ушла необычайность, отхлынул энтузиазм – физика стала предметом, как все. Преподаватель был молод, было уже учтено, что человек он увлекающийся и это качество можно использовать. Обычно его пытались «завести». Если это удавалось – получалась двойная выгода: отъехать от скучного изучаемого, и услышать что-то интересное. Так было и на этот раз. Пока размещались наглядные пособия, к нему обратилась шустрая девочка мальчишеского вида. «Скажите, а как Вы относитесь к Блоку?» «С уважением. Вполне разумный механизм» «Да нет же! Писатель есть такой!» «Тот самый! Считал до Двенадцати!» – это басовое добавление сделал Мишка. «Что Вам сказать? По Блоку-то я не очень. Удивляла меня его способность обычное, вот такое, что все видят – выразить стихами. Необыкновенными!»

Здесь его уже «завело». Подошел к окну, оперся на ребро крайнего стола и совершенно забыл о физике. Стал рассказывать о глухой подмосковной станции, о траве и цветах, подходивших к самым рельсам, о тоске и ограниченности заброшенной провинции, о десятках людей, кто видел в траве у железной дороги труп девушки, задавленной поездом. Люди смотрели. «Девушка… Такая молодая! Как жалко!». И шли дальше. «…Мы не знаем, как родится поэзия. Но из всех смотревших – один Блок не смог забыть этого дикого несоответствия между цветущей жизнью и бессмысленностью этой смерти. Попробуйте выразить это сами – и сравните с тем, как сделал это Блок»

 

Под насыпью, в траве некошенной

Лежит и смотрит, как живая,

В цветном платке, на косы брошенном

Красивая и молодая…

 

Читал он на память. И читал хорошо. О Петрограде. И торжественные и тревожные отрывки из «Двенадцати». Говорил, что вот это – и есть искусство: видеть в простом, общедоступном, что-то неизмеримо большее… Сумбурная и неожиданная получилась «лекция». А в классе – тишина. Словно впервые коснулись огня, который горит не для того, чтобы варить и жарить, а Бог его знает для чего… но горит ярко, и захватывает.

Звонок вернул его к привычному кругу представлений. Сожалел – нельзя нарушать неписаную этику и вторгаться в «чужие» предметы. В учительскую пришел смущенным и расстроенным. Эта странная лекция не могла не породить различных последствий. Ученики поделились впечатлениями дома. В педколлективе расценивали как недопустимую бестактность и осуждали. Сам он не нашел ничего лучшего, как уединение в своем физкабинете.

Осложнились отношения с Петербургским. Портиться они начали давно. В первую же неделю после своего назначения, убедившись, что многие приборы физкабинета неисправны, а чинить их нечем, он явился к Петербургскому и горячо настаивал на немедленной покупке слесарного инструмента, нехватающих приборов и приспособлений. Петербургский вполне резонно ответил, что школьной сметой такие расходы не предусмотрены. Да и вообще – молодому физику лучше бы заботиться о преподавании своего предмета, а не о делах второстепенных. Физик почувствовал, что у него внутри разбилась ампула с соляной кислотой... «Я не прошу Ваших указаний, чем мне заниматься и о чем думать!». На следующий день он купил все нужное в магазинах, истратив свои последние деньги. Приступил к делу и начал забывать о неприятном столкновении.

Но Петербургский совсем не исповедовал христианского всепрощения. Он насторожился. Решил присматриваться к новой фигуре повнимательнее и на всякий случай быть постоянно в курсе дела. Для этого он привел в действие свои каналы, уже проложенные по всему зданию школы, и стал ждать. Информация потекла – и самого неутешительного свойства. Выяснилось, что ежедневно, сразу после уроков или через некоторое время, в физкабинете собирается компания и чем занимается – неизвестно. Дальше – больше. Вечером в субботу, под выходной, группа школьников во главе с преподавателем уехала на лодке на дальний остров. С ночевкой! И в этой компании были девочки-школьницы!! Когда тщательно проверили по фамилиям, оказалось, что участники – из разных классов, и не из самых примерных, а есть и вообще «отпетые»! Из девочек выделялась «Коля Дьяков», от которой и днем не знаешь чего ждать, не говоря уже про ночь!

Авторитетная комиссия срочно выехала на место. Тщательное обследование показало наличие рыбной чешуи и костей, очистков картошки, шелухи от луковиц, утащенного сена и наломанных веток, сосредоточенных по обе стороны большого кострища. В обшаренных кустах обнаружена бутылка из-под водки. Правда, вид у нее был древний и из нее не пахло – но это уже частности. Самое же главное, потрясшее до основания, комиссия узрела, уже закончив расследование и садясь в лодку. К стволу тальника, на недосягаемой для комиссии высоте, прибито древко и на нем – вымпел! Настоящий пиратский флаг!

В учительскую, где расследование – рангом выше – возглавлял уже сам «Петербургский», таскали по одному, по двое, а то и по трое за раз, в самых различных комбинациях. Однако, ничего существенного не выплывало. Тогда «Петербургский» решил переключиться на самого преподавателя. Тот явился, уже хорошо подогретый происходящим. При первых словах внушения произошла авария. В груди разбилась ампула, только теперь с серной кислотой.

— Я не знал, что Вы – подлый полицейский!

С этими словами он не просто вышел – вылетел из учительской. «Петербургский» сохранял уверенность и спокойствие. Ну что же, картина ясна. Казус с Блоком ничего к ней не добавляет, просто еще одно красноречивое подтверждение. Физик – это ошибка. Ошибки нужно устранять.

 

Взрыв

 

Живой и непоседливый детский организм плохо переносит тусклые уроки нелюбимых преподавателей. Переполняющая энергия ищет выхода. Чаще она находит его в проделках незначительных. Иногда – в бурных и необдуманных, превращающихся в школьные ЧП с непредвиденными последствиями.

На этот раз в классе было тише обычного. Когда «География» добралась до объяснений, как ей казалось, самой сути – за доской вдруг грянул… взрыв. Здание школы было старое, давно переведенное на водяное централизованное отопление, но старые печки в своих жестяных кожухах еще стояли. Взрывом разнесло часть печки, зазвенели стекла, пыль и сажа поднялись столбом. Едва сквозь визг, переполох, дым и пыль стало видно поле деятельности – побелевшая «География» начала исчезать, медленно и безжиненно съезжая со стула. «Коля Дьяков» выхватила зеркальце из рук соседки и поднесла к губам «Географии». «Дышит! Давай!»

Подоспевшие рослые ребята, убедившись, что жизнь еще не покинула географические континенты, погрузили бренные останки на крышку стола, сумочку и сетку привязали рядом. С суровыми и сосредоточенными лицами, стараясь идти в ногу, участники траурного кортежа направились к выходу в корридор. Между ними катафалком плыл стол с тем, что недавно было «Географией». Навстречу на повышенной передаче катил побелевший «Петербургский». Он не тормозил. Он фыркал и перегревался. От его передних стекол и лакированных конечностей на резиновом ходу отлетали зигзагообразные молнии. Его сопровождала толпа учеников, уборщиц, учителей и рабочих, поднятых на ноги взрывом и жаждущих информации.

Взрыв «Географии» был последней каплей, переполнившей сосуд. После оказания первой помощи, возмущенный, но уже несколько наладивший отказавшие тормоза, «Петербургский» с положенной свитой вошел в класс. И он сам, и свита увидели плотно, без проходов сдвинутые столы и группу, сплоченную надвигающейся опасностью. Не помогли ни требования, ни уговоры, ни энергичные эскапады «Петербургского», переходящего от «полный вперед» до «тормоз в пол». Кончилось тем, что им запретили расходиться по домам.

«Коля Дьяков» испытала чувство гордости. То есть, конечно, не совсем хорошо: отъявленное ведь хулиганство, но какие хорошие ребята – все за одного, никто не заколебался!

Тем временем в учительской организовалась следственная комиссия. По настоянию «Петербургского» решили вызывать по одному и не разрешать опрошенным возвращаться в класс. «Петербургский» попал в свою стихию. Он работал во всю силу двигателя, напирая с рычанием, элегантно подкатывая, действуя то с оглушительным ревом, то притормаживая. Первой была вызвана «Коля Дьяков». Перед комиссией стояла худенькая девочка небольшого роста, по-мальчишески стриженая, с гордой и независимой посадкой головы, высоким лбом, умными светлыми глазами и матовым, почти без румянца лицом.

Лицо это было собранным, как бы сжатым и плохо приспособленным для улыбок. Благодаря своему удивительному дару перевоплощения сейчас это была благонравная дочь родителей, вышедшая на лужайку за цветами. Она выглядела спокойно, без смущения и боязни. Ответы ее были кратки. Часто она вообще молчала. Всем было ясно, что здесь что-то есть. А вот как достать? «Петербургский», бесплодно затратив много времени, окончательно обозлился. «Никуда не уйдешь! Сиди в соседней комнате! Вызовем!»

«Коля Дьяков» открыла дверь и очутилась в маленькой комнате рядом с учительской. Здесь были сложены глобусы, карты, две стены занимали вешалки для одежды учителей. Прижавшись лбом к холодному стеклу, она окончательно успокоилась. Следующим был вызван Рыжий. «Петербургский» сам, конечно, никогда не сидел в этой комнатушке, а потому не знал, что две эти комнатки – акустически одно целое.

«Коля Дьяков», пораженная этим открытием, стала вслушиваться в вопросы и ответы. Она не могла видеть Рыжего, стоявшего в пол-оборота, несколько выставив плечо и ногу вперед, в позе поэта, приготовившегося читать стихи о гражданском мужестве. Не видела она и его рослую независимую фигуру с выражением презрения ко всей собравшейся здесь комиссии и обстановке. Но она все слышала! И пересиливая свою давнюю антипатию, не могла не одобрять дерзкое поведение, резкость и беззастенчивость его ответов. И по достоинству оценивала его умение убедительно отвечать, ничего не давая в руки.

Упорное и умное сопротивление Рыжего подняли температуру и давление в зарубашечном пространстве «Петербургского» до предела. Все его существо вибрировало и дребезжало. Стала закрадываться страшная мысль «А если ничего не удастся сделать!? Ведь это дело может камнем потянуть его, «Петербургского», на дно виновности!»

Едва вышел Рыжий, в учительскую вошел следующий. С первых звуков голоса ее сердце забилось чаще – от уверенности и гордости за него, от горячей симпатии. Это был красивый парень спортивного вида, правда несколько избалованный успехами, связанными с его хорошим голосом. Внимательно вслушиваясь, она не верила своим ушам. Он рассказывал все – и даже больше, чем знал. Называл имена! Передавал даже сказанное не для всех ушей. Торопливо отвечал на дополнительные вопросы, предугадывая направленность ответов. Униженно заявлял о своей невиновности и раскаянии. Правда, он ни разу не упомянул ее имени, но в море сделанной подлости какое это имело теперь значение. Стыд за свою недостойную привязанность, растерянность, смущение и ужас перед крушением ее сложившихся понятий сковали ее. Вцепившись руками в подоконник и плотно сжав губы, она старалась не выдать внешне своего состояния. И молила, чтобы это мучение поскорее кончилось.

«Петербургский» воспрянул духом. Теперь больше не нужно стараться приуменьшить случившееся – наоборот, главное теперь в его посильном раздувании, ибо чем больше шар, тем больше его подъемная сила. То, что казалось тянущим вниз, теперь можно было обратить в элемент возносящий.

Под удивленными взглядами комиссии он с новой силой пустил в ход все меры воздействия, умело чередуя запугивание, похваливание, унижение и призыв к долгу, согласно которому каждый обязан выдавать другого. Он пытался убедить, что этот долг несравнимо выше, чем обязательства дружбы и общности интересов сложившегося круга. «Коля Дьяков» с болью и ужасом перед фальшью мира взрослых слушала результаты его деятельности: признания, подтверждения обвинений, раскаяния и попытки выгородить себя за счет других… Среди проходивших чередой сверстников одинокими островками возвышались громоздкий Филимончик, апатично, умно и убедительно уходивший за щит своих общеизвестных интересов. Мишка – он проявил поразительный талант мистификатора-иллюзиониста, умеющего черное превратить в белое. А его положение было особенно тяжелым – у него в столе нашли кусок запального шнура. С удивительным самообладанием и редкой находчивостью он почти каждый вопрос сводил к ничейному результату, а иногда даже выигрывал. Рыжий еще, но о нем не хотелось думать…

Ей казалось, что прошел уже год и за это время она успела пережить разгром и даже начать «период просветления», когда из обломков стали складываться новые представления о жизни. Будто она вышла сегодня из дома доверчивым ребенком, а возвращается заглянувшей в страшное закулисное пространство, где обнаружились принятые в мире взрослых методы достижения успеха, тот механизм, который на самом-то деле и приводит все в движение. Чем большую независимость проявляет осуждаемый, тем большую долю вины приписывает ему тот, кто судит. То, что она считала лучшим в человеке – приводило к увеличению наказания, а то, что недостойно – к уменьшению или даже полному освобождению. Здесь поощряется предательство, притворство и обман. То, что для нее было ценным – встречалось редко, и даже среди тех, кому она верила – лишь у единиц. Тем важнее бескомпромиссность, внешняя непроницаемость и молчание…

Комиссии все было ясно. Все устали. Когда «Колю Дьякова» вызвали вновь – ее показания были уже никому не нужны. Ей задали пару пустых вопросов и отпустили.

 

Для Мишки жизненный выбор был уже сделан. Его деятельная натура уцепилась за химию, за ее бесконечные опыты, постоянное ожидание таинственного синтеза… Все остальное от него отскакивало, совершенно не затрагивая. Он сидел на перилах у входа в школу и ожидал преподавателя химии, уже полностью отрешившись от событий и переживаний текущего дня. Все это – не химия, а потому думать тут не о чем.

«Коля Дьяков» вышла из школы одной из последних. Мишка был так к ней привязан, столько лет ее знал, что едва взглянув на ничего не говорящее другим лицо, понял – сейчас ее спрашивать ни о чем не нужно. Придется химию отложить. Они пошли молча вместе. Спускаясь к мосту, Мишка увидел массивного Филимончика, сидевшего в саду с толстой книгой. «Филимончик! Айда на реку!»

Филимончик еще не выбрал своей дороги. Интересы его все расползались в разные стороны: то это была литература, то история, то вдруг археология начинала требовать своего. Он постоянно был с книгами – в большинстве случаев очень далекими от школьного курса. Его незаурядная память удерживала множество самых различных знаний. Был он флегматичен и молчалив. Для школьной учебы он как будто не затрачивал вообще никаких усилий, но преподаватели дружно ставили ему пятерки, подсмеивались над его неуклюжей внешностью и не сомневались: каков бы ни был его дальнейший путь – это незаурядность! Сейчас он молча, осторожно переставляя свои несколько косые внутрь медвежьи ноги, шел за «Колей», погрузившись в суть прочитанного и отключившись от событий дня.

За мостом река делала крутой поворот и вогнутая сторона поворота была занята тенистой лесопосадкой. По самому берегу вилась тропинка. От нее отделялись крутые спуски к цепочке песчаных пляжей. Мишка, стараясь отвлечь «Колю Дьякова» от ее мыслей, бросился в воду и звал ее. Филимончик плескался у берега. Потом сохли на теплом песке и молчали каждый о своем.

— Филимончик, скажи – о чем ты сейчас думаешь?

— Думаю, неужели действительно был такой язык? Почему, если скажешь «…дети были убиты на войне, а часть умерла дома», то как будто чего-то не хватает. А скажешь «…сынове его овы на войнах избиены, овы в дому изомроша», то хватает – и даже страшно.

— Правда… Это как в лесу… Идешь, идешь – а потом на тебя то ли кислородом, или озоном... Вроде и не ветер, а свежий-свежий...

Солнце уже покидало пляж, тени кустов росли, вечерняя свежесть у реки сменяла пыльный и тяжелый день. Мишка не участвовал в разговоре. Неинтересно, да и не к чему. «Коля Дьяков» заговорила – значит, ей легче. Больше ничего и не нужно! Он сидел под кустом и сосредоточенно вырезал ножом сложный рисунок на палке. «Коля Дьяков» смотрела на него с завистью. Вот уж кому в высшей степени наплевать на все мои сомнения! Путь у него прост и ясен, определился давно. Это – труд, постоянная деятельность, изобретательность и вдохновение, и лукавая насмешка над всем, что не его избранное. Его будущее – мир четкой причинной зависимости. Ему ведь даже объяснить невозможно весь ужас пережитого.

Опасность разделяет людей. Она быстро выясняет их сущность, замаскированную в обычных условиях. Интересы столкнулись – и подобно войне, разделяющей людей на лучших и худших и ведущей к ускоренному истреблению лучших, класс разделился на меньшинство и большинство. Пусть сам поступок и не стоит того, пусть он заведомо плох, но как же можно выдавать товарищей, улучшая тем самым свое собственное положение!?

Ей стало холодно, скучно и жаль, что детство ее кончилось. Наклонив свою упрямую голову, она все перебирала эти мысли, пока не пришла к решению твердому и как будто уже спокойному: никогда она, Оля Дьякова, не будет поступать по соображениям выгодности для себя. Она не знала в это время, что ниточка эта, протянутая через всю жизнь, тянет за собой перманентно возникающие неприятности, усталость, боль, разочарование, нарастающую обособленность, одиночество, неудовлетворенность, а порой и осуждение.

На песке лежал большой и топорный, как каменный идол, Филимончик. Это – скала, о которую разобьются в прах всякие сомнения, завихрения и частности. Это – ученый и философ, постоянно погруженный в свою дьявольскую память, благодушный, отчужденный от суеты. Только у нее – Оли Дьяковой – не видно своего пути... Господи, какие вы оба счастливые!

 

 

Квадратный корень

 

Подобно тому, как полицейский агент, услышав, как кто-то сболтнул лишнего, ищет возможность «раздуть кадило» и представить дело крупнее, чем оно есть – в надежде на нем «подъехать», так и «Петербургский» теперь обдумывал, как извлечь квадратный корень из сложившихся обстоятельств. Самый простой и очевидный план – изобразить внутришкольное происшествие делом преднамеренным, вдохновляемым подходящим лидером, и вынести все это за пределы школы. Самому, естественно, занять позицию бдительно охраняющего основы и не жалеющего сил в разоблачении и пресечении.

Для успеха нужно было по меньшей мере два обстоятельства: поддержка сверху и одобряющее решение педколлектива. Ну, «решение» – это в конце концов дело техники, а вот с «поддержкой» сложнее. В поисках ее он пошел по инстанции.

Заведующий отделом народного образования, в прошлом учитель, имел вид необычный. Голова его была как бы сжата прессом с двух сторон, располагалась в одной плоскости и казалась лишенной объема. Нос был огромным, профиль классическим, четким и резким. Помещалась голова на тонкой и длинной шее с большим, сильно выступающим кадыком. Он был болен, болен давно и неизлечимо, сознавал свою обреченность и держался в седле одной волей.

Слушал информацию «Петербургского» об обстановке в школе, о сложившейся организованной группе, о наличии взрывчатых веществ и запальных шнуров, о возглавляющем группу преподавателе физики, о необходимости бдительности, о том, что путь здесь только один – очищение школы от таких элементов, и о его собственных усилиях и достижениях на этом пути. По мере развития информации тяжелые веки заведующего опускались, лицо теряло всякое выражение и наконец сделалось совсем безжизненным. Жива была только мысль, и она угнетала: «Как я мог согласиться с этим назначением!? Ведь предвидел же чем кончится!» Теперь, поневоле воспринимая весь этот словесный шум, он совершенно ясно видел всю пустоту, никчемность, мелочность и несерьезность как самого события, так и жалкую ничтожность автора.

«Петербургский» уже кончил свою информацию, а он все сидел с неподвижным лицом и закрытыми глазами. И представлял себе: вот сидит этот тип и ждет – равно как согласия, так и отказа. Сейчас же после отрицательного ответа он пойдет дальше и выше – доложит с приукрасами о безрезультатности своего обращения к нему – заведующему. Начнется кляузная возня, обследования и комиссии... На это нет ни сил, ни желания, ни былой энергии. И школе от этого будет только хуже – снова и снова вот такие «Петербургские» будут вместо большого и важного дела заниматься мышиной возней подобных «расследований»... «Аа... в конце концов все это – суета. Жизнь рано или поздно расставит все по своим местам».

Удивленный легкостью, с которой ему удалось получить «поддержку», «Петербургский» поспешил в школу – приступать ко второму этапу.

 

По случаю смерти матери молодому физику был предоставлен краткий отпуск. Возвращался поездом. За окнами куски убегающего пейзажа и быстро мелькающие обрывки чужих жизней. Очень располагает задуматься и о своей.

Умерла мать. Никогда не уделявший ей должного внимания и относившийся как к привычному костюму – вдруг ощутил, что исчез и рухнул основной угол, державший все здание. В развалинах – одно раскаяние. Нет и уверенности в своей дальнейшей жизни.

Яркими пятнами возникают в памяти эпизоды последнего драматического педсовета. Вот он сам, как взъерошенный петух, бросается тушить костер... бензином. Результат естественный: рост числа осуждающих и быстрое уменьшение числа сторонников. К воздержавшимся примкнула даже второй математик. Полная женщина, в прошлом видный инженер, заброшена в школу волею случая. Только на пути домой она скажет: «Откуда в тебе, молодом человеке, столько ума и глупости одновременно? Ну можно ли так нелепо и глупо защищаться? Разве слепая горячность здесь помощник? Тем более, когда имеешь дело с предвзятым мнением и готовым решением!»

Рядом с ней на педсовете, точно спрятавшись в тени дуба, сидела молодая девушка. Робость и застенчивость отражало ее лицо. Только глаза, темные и выразительные, не умели скрыть заинтересованность. Она почти ничего не слышала, да и не вслушивалась. Томило воспоминание о том первом вечере, когда в ожидании педсовета она вот так же сидела рядом со своей соседкой и смотрела на юношу у окна. Лучи заходящего солнца освещали его голову, волнистые темные и пышные волосы. Все – и непосредственность интереса, и зарождающееся чувство так ясно были написаны на ее лице, что соседка жестом матери, понимающей все движения ее еще детской души раньше, чем сама эта душа их сознает, прикоснулась к ее руке и прошептала «Надюша!». Вспыхнув, она прочла в ее глазах выражение сочувствия, понимания, легкой насмешки и лукавства, покраснела до корней волос и спряталась за спасительное плечо. И вот сейчас она чувствовала, что какая-то враждебная рука готова отнять у нее и это немногое... и пряталась за спасительное плечо. На глаза набегали слезы горечи, обиды, бессилия и ужаса перед действительностью. Поглощенная своими переживаниями, она в решительный момент промолчит. Потом будет упрекать себя за это молчание и невольное присоединение к воздержавшимся.

Трудно верить человеку, думать о возможной близости с ним, а убедиться в измене перед лицом первой же трудности и опасности. «Эх, Надя! Как же могло случиться, что и у тебя здесь, как у всех, ничего кроме холодного расчета!»

Ну ладно, а зачем нужно было доводить до нервной дрожи «Географию»? В первый же день своего прихода в школу он сидел за столом в учительской и всматривался в ее лицо с таким живым изумлением, что ей стало неловко и она наговорила ему грубостей. А потом пополз по рукам кусок ватмана, на котором крупный орлан тащит в когтях что-то ягнячье, с большими выпуклыми очками на носу. Сзади контуры школы. Внизу подпись: «Домой». Полузабытое это возмущение теперь, на педсовете, вспыхнуло с новой силой. И предопределило позицию «Географии», ну и, конечно, «Химии».

С теплой усмешкой вспомнилось неожиданное как подарок выступление маленькой, всегда молчаливой и незаметной учительницы. «Я не понимаю зачем мы все нарушения дисциплины пытаемся поставить в связь с преподавателем физики!? Он что ли организовал взрыв? Но кто же это может доказать!? Человек работает, в школе только что не ночует! За что же его осуждать? Что экскурсии были? Или стихи читал? Хорошо, пусть даже на уроке физики! Так, наверное, основной преподаватель их не читал, или читал плохо! А хулиганы были, они есть, их еще и на завтра хватит! Потом еще хочу добавить – он здесь из самых молодых, так наверное не судить нужно, а подсказать, если что и не так!»

На глазах у опешившего «Петербургского» основной и безотказный «школьный шуруп» вдруг ни с того ни с сего стал отвертываться сам собой. Он почувствовал себя как возница, у которого основная, самая надежная лошадь вдруг вылезла из постромок, стала поперек дороги и нивесть с чего начала взбрыкивать. Как только он обнаружил, что успех под угрозой и лобовая атака больше не обеспечивает, а палуба становится скользкой, он включил двигатель на повышенные обороты и приступил к закачке дополнительной воды в боковые цистерны, для выправления крена...

Кончилась дорога, погасли воспоминания, действительность вступила в свои права. Встреча физика с завучем «Петербургским» была холодна и официальна. «Зайдите к директору. Он хотел Вас видеть»

Директор школы был заслуженный учитель. Было подозрение, что у него рак. Последнее время он работал дни – лечился и отсутствовал месяцы. Школу все не решался бросить потому, что принадлежал к категории учителей, для которых уход из школы и смерть – синонимы. Едва ли в городе было учреждение, где не работали бы его бывшие ученики и где его имя не открывало бы все двери.

Когда он был в расцвете сил и не только царствовал, но и правил – в противниках различных рангов недостатка не было. Вечно эта школа выпадала из ранжира, создавая начальству дополнительные заботы. Постоянно она была источником споров, дискуссий, прений и внеочередных обсуждений. Устроить в эту школу очередного преподавателя было весьма мудрено: обычно директор отправлял такового обратно и выискивал своих, иногда в самых неожиданных местах. Принцип комплектования у него был прост, ясен – и крайне неудобен для многих: «Есть талант – входи! Нет – иди!» Школа была центром всевозможных педагогических экспериментов, далеко не всегда удачных.

Когда создалось положение, что он мог только царствовать, а править могли и другие, на его положение никто покушаться не стал, а в школу был прислан завуч «Петербургский», с расчетом приведения ее к общеудобному знаменателю.

 

Открыв дверь в кабинет директора, молодой физик увидел перед собою измученное болезнью, но превозмогающее боль лицо человка, уже заглянувшего за грань жизни. Директор встал, пожал ему руку и пригласил сесть. «Я хотел Вас видеть. Расскажите мне, что произошло». Он слушал сбивчивый, взволнованный и непоследовательный рассказ. И чем больше слушал, тем сильнее ощущал тупую боль от мысли о степени разрушения того здания, которому отдано так много сил. Многих и многого уже не досчитывалась школа! Причиной этого он считал свою болезнь, свое горькое бессилие, и чувство собственной вины и сожаления охватывали все сильнее. «Благодарю Вас. Многое мне стало яснее. Не хочу от Вас ничего скрывать – есть приказ о Вашем увольнении. Здесь многое, конечно, не так. Вступайте в конфликт! Отстаивайте истину! Я буду на Вашей стороне и приму свои меры немедленно» Кое-как поблагодарив директора, физик вышел. Он двигался, еще не осознав ясно, что с этой минуты он уже не имеет к школе никакого отношения.

Дома, не зажигая света, он сидел неподвижно. Сейчас его никто не торопил, все отодвинулось на дистанцию – и поэтому он был умным.

Была иллюзия нужности в его школьной деятельности. Сейчас вокруг лежали обломки. Конечно, завуч «Петербургский» полное ничтожество и достоин презрения. Но ведь если бы он сам не занял столь глупую позицию, а делал бы все, что и делал, но под эгидой и с ведома этого ничтожества – конфликта не было бы! Следовательно, в школе не столь важно как ты работаешь, важнее как умеешь утрясать отношения с вышестоящими. И поэтому теперь, даже если вступить в конфликт и добиться возвращения в школу, нужно молча принимать эту претившую систему. Если уйти – сохраняется иллюзия независимости.

Досаду и недовольство вызывала и необходимость «безличных» отношений с учениками. Он так относиться не мог, хотя и осуждал свою привязанность к одним, равнодушие к другим и неприязнь к третьим. А ведь именно вот эти «другие и третьи» больше всего нуждались в учительской помощи! Если продолжать работу в школе – нужно это как-то решать. Если уйти – надобность исчезает.

Не менее сложны и отношения с коллегами. Теперь не осталось скрытого – все оттенки ясны и определены. Возвращаясь, нужно перешагивать через многие пороги неприязни. Если уйти – это не нужно.

Но даже если мобилизовать все силы и преодолеть все это – то во имя чего? Ценность самого преподавания? Но оно безнадежно застряло на среднем уровне, когда ни для учащихся, ни для самого себя это совсем не факел и увлечение. Может ли учитель ограничиться только тем, что положено по программе, и укладывать все это, как кладут асфальт? А как быть с живой жизнью, с интересами другими, внепрограммными? Профессия, лишившаяся своей увлекательности, становится хомутом и оглоблями. То есть и с этой точки зрения выявлялась ненужность попыток продолжения своего педагогического пути.

Когда физик своей «холодной рукой» собрал эти валявшиеся вокруг мысли, они выстроились по ранжиру и были единогласны: нужно искать какой-то другой путь, где главным будет не построение своих отношений, а своя личная – плохая или хорошая – работа. Решение созрело.

Впереди была борьба за хлеб – та самая жизнь, куда уходили воспитанные им и его коллегами дети. Или недовоспитанные. Или вообще не ими...

 

 

Коко

 

Девушка была учительницей, но связь ее со школой была мимолетной. Ни она школе, ни школа ей ничего дать не успели. Едва начав работать в сельской школе, она вышла замуж – за человека, занимавшего солидное положение в городе. Переехала к мужу. В городе она никак не могла начать работу. Мешали самые неотложные дела: то поиски обстановки для новой квартиры, то проблемы туалета, к которым она была очень неравнодушна, то установление необходимых связей и знакомств, затем обмен неотложной информацией, когда эти знакомства завелись. И, наконец, ожидание ребенка.

Все это не мешало ей считать себя вполне подготовленной к делу воспитания. Во-первых, это удостоверял (выданный самим государством!) диплом педвуза; во-вторых, имелись собственные принципы и убеждения, которые вкратце можно было свести к следующему: «Детей нужно любить. Семью не подменять и в садики не отдавать. Насилия не применять. Способности развивать. Самостоятельность поощрять. Затрат не жалеть»

Пока это была только теория. После того, как родился сын и была вызвана бабка на помощь, началась практика, в которой ей, разумеется, принадлежал решающий голос. Муж загружен своей ответственной работой и стремительно развивающейся карьерой, признавал свою неосведомленность в вопросе и, привыкнув уважать специалистов и полагаться на них, в деле воспитания тоже полностью доверял талантам жены. Бабка была сбита с толку техническим прогрессом эпохи и не могла понять – как же теперь воспитывают. Положение ее было подобно прокладке: с обеих сторон давление и выскочить некуда. Если она пыталась вводить потомка в оглобли и в чем-то ему отказывала, он заливался во весь голос и мать немедленно реагировала: «Ну неужели ты не слышишь? Ребенок плачет! Дай ты ему что он там просит!»

Сама она бралась за ребенка во время приступов родительской любви или в наиболее ответственных случаях, например когда нужно было его купать или демонстрировать окружающему миру во всех подробностях архитектурного совершенства. Окружающий мир сочувственно ахал, умилялся и всматривался в подробности.

Постепенно голые инстинкты, из которых складывается первоначальное существование ребенка, стали дополняться сознанием. Наступил новый период, когда – по ее убеждению – родительская любовь и влияние семьи запишут на чистой доске его сознания свои первые возвышенные истины, определяющие дальнейшее, уже самостоятельное, поведение Человека.

Эта чистая доска действительно не осталась без фиксации жизненного опыта. Одна из первых записей относилась к тому, что в семейной шкале все отсчеты начинаются с бабки, принимаемой за Нуль. Следующая относилась к соображению какую именно ноту октавы надо брать, чтобы требуемое появлялось враз, тут же и безотказно. Таким образом появлялись, к примеру, самые неожиданные игрушки: тонкие художественной работы шахматы из слоновой кости (они использовались в качестве метательных снарядов); дорогая инкрустированная доска (она была мишенью для попадания будильником).

Сражения на педагогическом фронте шли с переменным успехом. То старческое словесное урезонивание, подрываемое пятой колонной родительских уступок, опрокидывалось нахальной атакой, то объединенные усилия несколько оттесняли противника и вынуждали его усовершенствовать методы своих происков. Все это перерабатывалось и тоже фиксировалось, на чистой доске появлялись новые строки, посвященные искусству внутрисемейного маневрирования. «Вы знаете, такой озорник растет! Вот сегодня часы разбил...» Озорник в это время стоит уже на своих ножках рядом с матерью и фиксирует, что нужно делать, чтобы называли озорником, обнимали и совали шоколадку. «Не знаю, что и делать! Коко совсем ничего не ест!» При этом мать, демонстрируя свое дитя, гладит его по головке и обнимает. Гости сочувственно кивают и вспоминают аналогичные случаи из своей практики. Тем временем Коко делает выводы – как себя вести, чтобы быть в центре внимания. Ну, а что до еды – кто ж не знает, что из бабки ее можно вытрясти в любое время дня и ночи.

В то время, когда его (и мамины) знакомые шагали ножками, мама звонила папе. Папа присылал шофера и они ехали на отличной машине примерять очередное мамино платье. Потом – уже по его требованию – останавливались у кафе, где он подкреплялся пирожными и какао, затем заезжали в «Детский Мир», откуда он выходил с охапкой покупок. С точки зрения матери они были нужны для его развития. С его точки зрения – это обязательное исполнение его желания. По мнению остальных покупки были совсем не нужны. Заметки об особенностях деления общественного пирога тоже пополняли чистую доску.

Первая тревога матери была вызвана поводом совсем незначительным – просто подрались мальчишки. Она с трудом оторвала его. «Я ему покажу! Как он смеет!» В суть ссоры она вникать, разумеется, не стала, ей просто хотелось хоть ослабить поразившую ее концентрацию злобы и эгоистического желания поставить на своем. Как это сделать – она не знала и видела, что слова ее отскакивают, как горох.

Музыка в их семье присутствовала в современном стреноженном и выхолощенном виде своего механического воспроизведения. И от сознания, разумеется, отскакивала: под нее было принято есть, разговаривать, читать – и даже спать. Тем не менее она знала, что музыка – это искуство, искусство обращено к человеку, а человек – это должно звучать гордо. Здесь у «союзной группировки» был некоторый успех в педагогической войне: прибыла «материальная часть» в виде папки для нот с полурельефом Бетховена и полированный футляр палисандрового дерева с детской скрипкой очень хорошей работы внутри. И чадо заставили-таки приступить. Предполагалось, что гаммы и экзерсисы начнут формирование Человека.

Сам же человек ничего, кроме уныния и досады, по этому поводу не испытывал. Он уже понимал, что «лобовая атака» здесь результат вряд ли даст, и приступил к мелким тактическим операциям. То на скрипке рвались струны, то подламывались ножки у кобылки, то скрипка вдруг сильно отсыревала – точнее, делалась мокрой... Потом пришла Идея. Он бросил палисандровый футляр вместе со скрипкой под колеса огромного грузовика. От скрипки собирать было нечего, остатки Бетховенской папки он вытащил, одним боком вывалялся сам, плеснул в лицо грязной водой, которая должна была изображать слезы по поводу чистого искусства – и в таком виде предстал перед матерью. Союзные войска в панике бежали. На семейном совете было решено, что если уж обучение искусству связано с такими опасностями, то Бог с ним, с искусством. Это был уже стратегический успех – и его обстоятельства также не минули чистой доски.

Двойки в школьном дневнике беспокоили родителей. Решили, что без должного планирования и экономического стимулирования дело не исправить. Выработали шкалу: за пятерку – ему пять рублей; за четверку – четыре; за двойку – с него четыре рубля; ну, а если кол – с него все пять! Тройка сохраняла свой извечный нейтралитет: ни ему, ни с него – ничего. Не забыли и поведение: за пятерку – ему пять рублей; за любую другую – с него пять. Как ни удивительно, система сработала! Его компьютер быстро подсчитал, что поскольку колы ставят крайне редко, а двойки при малейшем его усилии становятся тройками, общий баланс может быть очень неплохим – побольше, чем студенческая стипендия!

Появился собственный независимый бюджет. Появилась и необходимость в его расходной части. Опыт «семейного маневрирования» пригодился: чтобы попробовать что-нибудь «запретное», нужны люди, которые не побегут хвастаться и разбалтывать. Значит, надо не спешить. Расходы направились на консолидацию группы единомышленников. Время шло. Подбор «своей» группы лиц потихоньку продвигался.

На педагогическим фронте в результате применения системы экономического стимулирования установилось шаткое перемирие. Некоторое оживление случилось после покупки мотоцикла с коляской – подарка за успехи в борьбе с науками и в ознаменование приближающегося окончания школы. Мотоцикл катализировал события. Сначала просто катались. Потом начались более длительные поездки. Затем одолели и следующий этап: охота, рыбалки, ночевки – с ухой и созвучным аккомпанементом. Наступил и новый этап в использовании «чистой доски»: она была уже заполнена, писать больше негде, теперь нужно считывать записанное ранее и приспособлять свои – уже собственные – решения соответственно.

Да и «силы коалиции» сильно ослабли. Отец и раньше не играл в них почти никакой роли, бабушка поневоле ограничивалась теперь только интендантскими функциями, а мать была занята своей неожиданной и удручающей болезнью. Болезнь началась с беззаботного посещения онкологической поликлиники с целью профилактического обследования. Посещение закончилось больницей, откуда она вышла очень нескоро, перенеся операию. Через два месяца все началось снова. Положили в отдельную палату, поставили телефон, установили круглосуточное дежурство... чтобы скрыть от нее, что медицина ей, собственно, уже не нужна. Сын звонил редко, приезжал еще реже. Она видела, что жизнь его идет, повидимому, совсем не так, как она ожидала.

Муж звонил несколько раз в день, приезжал ежедневно. Старался сохранять спокойный и беззаботный вид, поддерживая освященный медициной обман. Старался ободрить и тщательно скрывал все, что могло огорчить.

А огорчить было чем.

Вчера к нему на прием пришел начальник милицци города и положил заявление школьницы. Из него, правда, было не совсем ясно, то ли над ней произведено насилие, то ли только попытка, но ясно, что со стороны его сына. Два пожилых и заслуженных человека, связанных давним знакомством и совместной работой, сидели и молчали...

Что делать? Дать дорогу общественному скандалу? Заводить уголовное дело? Ставить на карту свое имя и положение? Но даже и не это главное – в конце концов каждый должен нести свой крест. Но что будет с сыном? Отбудет наказание, за это время совсем собьется с пути – и нет человека! В этом году кончает школу. Поддержать немного – поступит в институт. Дурь пройдет. Сохранится человек! Как-то нужно с этим покончить, пока оно не дошло до умирающей матери...

Так отец превратился в хорошо оснащенную машину для ликвидации очагов опасности, создаваемых сыном.

Школа кончилась. Сын с трудом, но сдал вступительные экзамены, в институт приняли. Коко закончился – появился Студент. В опустевшей квартире состоялся мужской разговор. В ознаменование конца глупостей, поступления в институт и начала новой жизни был продан мотоцикл и куплена легковая машина. Отец и сын разошлись, довольные друг другом. Отец считал, что самое тяжелое и опасное позади, сын «перебродил» и остепенился. Еще немного – и он на самостоятельной дороге. Сын был удовлетворен новыми открывающимися горизонтами и возможностями. А также сознанием, что с таким отцом – не пропадешь!

Занятия в институте начались с обычной командировки на уборочные работы. Новый круг знакомств, непривычный распорядок жизни высшей школы слегка оторвали Студента от привычной жизни. Но лишь слегка – и ненадолго.

Однажды по пути домой его окликнули. Переходя на другую сторону улицы и всматриваясь, он не сразу узнал в явно женской фигуре одну из девушек, с которой когда-то учился, но знаком был мало. Поболтали. «Ну что мы здесь стоим! Поехали к нам!» Проходя мимо магазина, он нерешительно спросил: «Может, захватить?» «Да как хочешь У нас и дома есть». Захватив коньяк с аккомпанементом, двинулись к остановке. Ехать пришлось долго, на другой конец города, да еще потом пешком. Пока добирались до невзрачного домика на окраине, стоявшего особняком в небольшом садике безлюдной и совершенно деревенской улицы, она успела рассказать о себе. «Отец давно умер. Брат в армии. Мать... ну... временно отсутствует. Вообще-то не на долго – на год всего. К весне освободится.» Пока готовились закусить, вспоминали общих знакомых. Потом пили коньяк. Стемнело. Возвращаться было далеко и поздно, да и не хотелось. Он остался. Сквозь тяжелый сон как будто слышал стук, вроде и торопливый шорох шлепанцев, скрип двери. Потом торопливый шепот: «Ладно, поставь здесь и уходи поскорее». Утром никак не мог понять – то ли действительность, то ли сон.

В одно из последующих посещений он приехал на машине и привез с собой Артиста. Входя, они явно помешали разговору. Над столом возвышалась тяжелая, массивная фигура с тупым выражением крупных черт лица. Широкая отвисшая челюсть и глубоко запавшие глаза не предвещали ничего хорошего. На столе стояла бутылка водки, но к ней не прикасались. Хозяйка дома, стоявшая у стола спиной к двери, резко повернулась, по ее лицу быстро промелькнуло смущение, но так же быстро и исчезло. Отрекомендовала: «Мамин знакомый». Обменялись общими словами. Мамин знакомый попрощался и ушел. Неловкость стала проходить. Появилась гитара. Пели. Пили. Затем она куда-то вышла.

В голове Артиста все пришло в движение. Оно сопровождалось завихрениями. Сам не зная зачем и для чего, он пустился рассказывать Студенту о своих неудачах с Олей Дьяковой, поминутно повторяя «Ты понимаешь! Нет, скажи, ты понимаешь?» Студент слушал и выражение превосходства и презрения не сходило с его лица. «Дурак ты и щенок! Подумаешь – недотрога! Хочешь, я все устрою?» «Привези ее сюда!» плаксиво мычал Артист. Вернулась хозяйка в сопровождении маленькой, черненькой и чирикающей пигалицы. Пигалица пристроилась утешать Артиста. Потом свет погас. Дальнейшее – не из уголовного кодекса, тень которого, однако, несомненно витала над этим домом.

На следующий день было воскресенье. Помятые и поношенные, они только начали приходить в себя, как возникла идея поехать на охоту. Проще простого! Сунули в машину выпить и закусить, патронташ, двустволку и тронулись. Километрах в пяти-десяти от города свернули с дороги. Остановились. Зарядили жаканами. Спустились в лесную пойму реки. Коко управлял машиной, Артист держал наготове ружье. Машина мягко и неслышно катила по лесной дорожке, виляя в зарослях вишенника, торна и чилиги, иногда выскакивая на полянки, потом снова ныряя в лесные островки. За поворотом они увидели косулю! Коко резко затормозил, выскочил, схватил ружье, выстрелил. Косуля уже скрывалась в кустах. Грянул второй выстрел. Бросились к месту. Косуля еще билась. Коко выхватил нож, прирезал. Кровь попала на руки, на модный ботинок и брюки дудочкой. Подогнали машину.

В это время на поляну вырулил мотоцикл. К ним направился пожилой коренастый мужчина, второй, в милицейской форме, задержался, выбираясь из люльки.

— Кто стрелял?

— А какое Вам дело?

— Я егерь этого участка.

— Ну и что?

— Вам известно, что за отстрел косули установлена уголовная ответственность?

— Нет! Не осведомлен!

— Ну что же, давайте разберемся.

— Разбирайтесь! Иногда это дорого обходится!

— Ладно. Видали мы таких. Сдайте оружие.

Составили протокол. Изъяли оружие. Косулю уложили в люльку мотоцикла. Чтобы освободить ей место, спутник в милицейской форме вынул из люльки хозяйственную сумку. Когда он устраивался на заднем сиденье и прилаживал сумку перед собой, можно было заметить торчащие из нее головки бутылок. Мотоцикл ушел.

Артист считал, что наступили последние дни его свободной жизни. Студент тоже понимал, что времени терять нельзя. «Поехали! Быстро!». Позвонил отцу. Разговор был не из приятных. Раздосадованный отец, пытаясь разобраться в обстановке, все-таки позвонил. Возможно – и даже наверное – он не отдавал прямых распоряжений и сам звонок, скорее всего, был консультативным, разузнать что и как. Дальше сработала налаженная и укоренившаяся система чинопочитания. Началась трансформация. «Косуля убита! Закон нарушен! Браконьеров – к ответу!» «Убита-то по лицензии. Закон соблюден. Браконьерства нет!» «Убита законно. Задержание – незаконно. Задержавших – к ответу!» Пострадал егерь. Влетело и милиционеру, хотя он тут был и вовсе ни при чем. Ехал он в деревню, со всем припасом, чтобы отпраздновать с родными первый день своего отпуска.

 

Оля Дьякова после следствия и всего пережитого в учительской каморке решила, что ее слабость нужно преодолеть и само знакомство с Артистом закончить. Высказала ему в лицо все, что о нем теперь думала – и сожгла мосты. Ну, не разговаривать было еще исполнимо, не встречаться – много труднее. Они учились в одном классе. Занятия, хотя и с большими пропусками, он еще посещал, а на вечерах и школьных празденствах присутствовал обязательно. Тем не менее, она твердо и мужественно держалась принятого решения.

Время шло. Оно обладает способностью подтачивать решения, как волна подгрызает упрямый берег. На одном из школьных вечеров он пел. Она невольно заслушалась. Вина его куда-то отодвинулась и стала казаться поменьше, незначительнее и случайнее. По окончании концертной части он подошел. «Прости меня! Мне стыдно за свое малодушие!» Она внимательно взглянула на его лицо и невольно отметила подавленность и поношенность знакомых черт. Приписав это его переживаниям и раскаянию, она ничего не ответила, но и не оттолкнула примирения. Даже танцевала с ним. Он пошел ее проводить. Холодное отчуждение таяло плохо. Он был молчалив, задумчив и ей казался убитым и раскаявшимся.

На следующий день, оценивая свое поведение, она задумалась. Нужна ли эта особо подчеркнутая непримиримость? Может быть, лучше простая вежливость, как со всеми, она ведь тоже способна держать на расстоянии? На одном из последующих вечеров Артист познакомил ее со Студентом. Танцевали. Говорили. Провожали ее вдвоем. Прощаясь, Студент пригласил их обоих к себе на день рождения в следующее воскресенье.

Ехать на эту дачу ей не хотелось. Да и сомнение появилось – не делает ли она шаг дальше рамок вежливости, которые для себя установила. Но... за ней зашла машина, отказываться неудобно. Ехала, успокаивая себя мыслью, что в конце концов она ничем не рискует. Все оказалось лучше, чем можно было ожидать. Пели, танцевали, хохотали, пошли гулять к озеру, не обошлось и без стихов. Компания была многолюдной: студенты, студентки, знакомые школьники. Время провели хорошо. Был и ужин, за ужином и пили – но двольно умеренно. Ее сомнения и опасения рассеялись.

Когда ее пригласили для встречи майских праздников, она согласилась сразу и прежние сомнения не возникали. В назначенный день ее задержали в школе по поводу праздничной подготовки. Она опоздала и добираться до дачи ей пришлось самой. Когда подходила – уже стемнело. Дверь ей открыл Артист. Она вошла. Дверь защелкнулась. Артист покачнулся и с развязностью пьяного пытался ее схватить. Она насторожилась. Слышались голоса, шум, визг, разухабистый магнитофон. В пролете двери мелькнула полуголая девица. Способность к перевоплощению сослужила ей. Жестом опытной любовницы она обхватила Артиста за шею, прижала его голову к груди и прошептала: «Я тоже хочу раздеться! Совсем! Покажи мне комнату». Быстро захлопнула дверь, забаррикадировала стулом. Бросилась к окну, выскочила. Задыхаясь, добежала до станции. В поезд вскочила на ходу. Только теперь силы оставили ее. Всю дорогу не могла преодолеть нервную дрожь и освоиться с мыслью, что знакомые ей люди могут жить такой двух- или даже трехэтажной жизнью.

Рассказала родителям. Зря, конечно – те энергично вмешались, впутали милицию. Начали таскать на расследование. Что, собственно, было на месте, на самом деле? Ну, дача, там шум, компания. Все изрядно навеселе. Ну и что? Праздновать на даче, тем более в майские дни, пить и гулять никому не возбраняется. Количество одежек при этом – дело добровольного согласия и законом не регулируется. Обвинения возмущенных родителей ничем не подтверждаются, никаких попыток к насилию не было и в помине! Получился излишний шум и ненужная огласка. Дошло до отца. У Студента – очередной неприятный разговор с отцом. Вот, собственно, и все результаты, если не считать накопившегося у него крайнего озлобления.

Когда раздался звонок, она была одна. Вошел милиционер. Она обратила внимание на его тяжелую, массивную фигуру, тупое выражение крупных черт лица, широкую отвисшую челюсть и острые серые неприятные глаза. «Мне приказано доставить Вас к следователю по известному Вам делу» Оделась. Вышли на улицу. У подъезда машина. Милиционер сел за руль, она рядом. Улицы становились все глуше, неуверенность и сомнение беспокоили. «Куда мы едем?» «К прокурору этого района. Недалеко, на соседней улице». Улица была безлюдной и имела совершенно деревенский вид. Остановились у невзрачного домика, особняком стоявшего в небольшом садике. Вышли из машины. Сомнение и тревога усилились. «Я не пойду дальше! Куда Вы меня привезли!?» «Вы что, не видите?» – милиционер открыл калитку. На фасаде дома она увидела вывеску «Прокурор ... района». Она шла впереди, милиционер за ней.

В нескольких шагах от крыльца он схватил ее, зажал рот, пинком открыл дверь. От сильного удара в затылок она рухнула на пол и потеряла сознание. «Угоняй машину! Прячь форму! Быстро!». Студент и Артист потащили ее вглубь комнаты.

Студент вышел. Он еще сохранял способность более или менее трезвой оценки. Случившееся – факт. Нужно теперь, хочешь-не-хочешь, прятать концы – и побыстрее. Уничтожил прокурорскую вывеску. Пригнал свою машину. Вместе с еле державшимся на ногах Артистом втиснули на заднее сиденье тело, завернутое в рваное одеяло. Выехали на шоссе. Редкие встречные машины проносились мимо с притушенными фарами. На стекле появилиь капли. Тревожно метались «дворники». Движение и холодный ветер привели Артиста в сознание. Он помнил только, что все пил и пил, пока не свалился. Сейчас хмель проходил и ужас сделанного сжимал сердце. «Что мы наделали! Я же не хотел этого!» «Поздно ныть. Кто продает – должен получить свое. Это – закон». Свернули с дороги, въехали в лесозащитную полосу. «Копай!»

Артист копал, а его била нервная дрожь. Когда закончил, отошел в сторону. Лицо было мокро. Вероятно, это были не только капли дождя и пота. Вытер лицо платком. Круг замкнулся. Теперь уже ничего не изменишь. Студент завел машину. Сдавая назад, зацепился передним бампером за ствол сосны. Выругался. Выправил руль. Колесо прошло по свежей могиле, придавило незамеченный лохматок одеяла. На сырой земле осталась глубокая вмятина с четким отпечатком дефекта покрышки. Отупение, покорность и безразличие охватили Артиста. Голова его на толчках беспомощно билась о стойку двери. Студент ехал быстро. Концы спрятаны. Теперь – искать выход. А вдруг... Он растолкал Артиста. «Если что, бери все на себя! Останусь – выручу. Понял!? Слягавишь – убьем!»

 

 

Итоги

 

Как готовить учителя?

 

Воспитатель сам должен быть тем,

чем он хочет сделать воспитанника

 

Воспитанников готовят, как свою смену – и эта смена должна быть достойной. Для этого мало усвоить и унаследовать то, что есть. Воспитываются люди Будущего – и они уже сейчас должны возвышаться над достигнутым уровнем развития. В них, людях Будущего, должны быть воспитаны качества, которые в настоящее время являются уделом немногих. Учитель – главная фигура в этом процессе. Следовательно, он сам – уже сегодня! – должен быть на уровне этого будущего и даже возвышаться над ним. Возможна ли такая «опережающая время» подготовка учителя? Возможна – примерно вот по такой схеме:

·         Тщательный отбор по природным данным;

·         Подготовка в лучших учебных заведениях;

·         Максимальное выделение материальных средств;

·         Сосредоточение выдающегося профессорско-преподавательского состава

Вот несколько мнений крупных специалистов, в разное время опубликованных в печати.

 

«...пединститут должен быть аккумулятором и генератором передовых идей времени»

«...пока не откажутся высшие педагогические школы жить по формуле Пед-ВУЗы – не ВУЗы, пока не преодолеют своего статуса второстепенности, пока не отрешатся от необходимости выбирать лучших среди худших – ничего не изменится»

«...их и назвать педагогическими-то нельзя: в общем объеме знаний, которые даются в педвузах, педагогические составляют еле видимую долю»

«...почему же мы держим наших взрослых студентов в пеленках из копировальной бумаги, толкая их на компиляцию, на изложение чужих мыслей?»

«...и даже заслуженные студенческие пятерки вовсе не значат, что в школу придет настоящий Учитель»

«...математик Лобачевский, ботаник Тимирязев, хирург Пирогов, терапевт Захарьин – были одновременно и талантливыми воспитателями. Вот такого типа людей надо собирать в педагогических институтах. Надо, чтобы их было больше, если уж нельзя надеяться, чтобы все были такими»

 

Школа – одновременно и дом, и мастерская, и сцена, и арена Учителя. Но она – еще и фабрика, выпускающая свою продукцию. Создается порочный круг: плохо работающие педвузы снабжают школу плохо подготовленными учителями; плохо работающие школы снабжают педвузы плохо подготовленными абитуриентами; педвузам опять не из кого выбрать – и все повторяется.

И ведь что удивительно: мы вполне четко признаем такую систему непригодной для других профессий – летчиков, балерин, футболистов... и не применяем ее в этих случаях. А вот к самой главной профессии – Учителя – применяем.

Этот порочный круг должен быть разорван.

 

 

Выводы

 

Школа – государственное учреждение, перед которым поставлена задача подготовки достойной смены. Подготовка состоит из воспитания, то есть создания морального облика, соответствующего принятой идеологии, и обучения, то есть накопления знаний, предусмотренных утвержденной программой.

Насколько же сама структура этого учреждения приспособлена к выполнению поставленных задач?

В те давние времена, когда создавалась и формировалась технологическая схема школы, понятие «воспитание» не закладывалось в основу ее структуры. Существовало четкое разделение задач: школа – обучает, семья – воспитывает. Если в результате совместных усилий получался мерзавец – никто к школьной системе претензий не предъявлял.

Совсем другое положение сложилось сейчас. Воспитательная роль семьи резко изменилась: ухудшилась ее структура, ужесточился бюджет времени, усложнилась жизнь, воспитательное влияние распылилось между дошкольными учреждениями, обществом, школой и семьей. В этих условиях больше нельзя не ставить перед школой задачи воспитания. Более того, воспитание должно стать главной целью. Но... несмотря на многочисленные реорганизации и перестройки школы, ее консервативная сущность, технологическая схема обучающего учреждения осталась неизменной. И задачи воспитания и обучения по сей день располагают в ней неодинаковыми возможностями.

Обучение осуществляется систематически и организованно, оно планируется расписанием, основано на специальных программах и ему учитель посвящает основное время своих занятий. Оно хорошо «вписывается» в устоявшуюся технологию школы.

Воспитание осуществляется вне расписания, попутно с обучением, и зиждется на паллиативах вроде воспитательного часа или классного руководства. Здесь нет ни четкости, ни программной ясности. Оно робко жмется к обучению и не «вписывается» в устоявшуюся технологию школы. И так – все десять лет.

Когда наступает время подведения итогов, оценки – какую же продукцию школа выпустила на рынок жизни – о воспитании, моральном облике человека нет и речи! Выпускными экзаменами проверяются и оцениваются только результаты обучения. Как будто моральный облик вступающего в жизнь – это его частное дело, не касающееся общества. Хотя сам документ называется «аттестат зрелости», то есть предполагает – и даже удостоверяет – что человек к жизни готов, созрел.

На самом деле воспитание – главное, и оно должно бы превалировать над обучением. Упущенное в процессе обучения всегда можно нагнать и с этим мы встречаемся на каждом шагу. Дефекты воспитания стойки, устранение их – процесс сложный, болезненный и удача здесь очень редка. Если анализировать случаи злоупотреблений и преступлений, мы почти никогда не обнаружим среди их причин недостатка знаний, то есть дефектов обучения; в подавляющем большинстве случаев причины – следствие недостаточной моральной стойкости, то есть дефекты воспитания.

То, что в отглаженной одежке, начищенное и надраенное, и оснащенное букетом, исполненные авторской гордости родители влекут за руку и вручают учителю – далеко не пресловутая «табула раза», чистая доска. Восемь лет семья, жизнь, обстоятельства и случай писали на ней вдоль и поперек, вырабатывали условные рефлексы, формировали интересы, прокладывали пути привычного реагирования. Это совсем не «воспитательный нуль», с которого хотелось бы начинать. К учителю приходит уже человек! И чаще всего: физической культуры никакой, устойчивых увлечений тоже, к систематическому труду не приучен, слова «надо» не знает и не признает, к положению центра вседозволенности привык по рождению, к легким успехам склонен по этой же причине...

Вступающее в школу множество крайне неоднородно. У него есть свои полюса. На одном – уже сложившиеся таланты самого разного направления. Их интересы выходят далеко за пределы учительских возможностей. Они выпадают из общего строя, развиваются больше самостоятельно, в разной мере сиротливого одиночества. Им просто скучно. На другом полюсе существа тоже уже достаточно оформившиеся в недрах своих семей. Эта прослойка хорошо знает свои выгоды и состоит из приступивших в разной мере к освоению хамства, воровства, хулиганства, посильного участия в пьянстве и семейном разложении. В школу их загнал кнут всеобщего обязательного обучения. Им тоже скучно.

Из этой прослойки сформируется стойкий и разлагающий, но защищенный от «хирургии» и принудительно сохраняемый элемент учительской действительности. Это своеобразная школьная «раковая опухоль». Она живет своей жизнью, образует метастазы, заражает окружающее, крайне затрудняет работу учителя, ставя перед ним практически неразрешимую задачу перевоспитания. Для этого у учителя нет ничего: ни времени, ни средств нужного воздействия, ни специальных знаний, ни опыта обращения с уже вступившими на путь организованного сопротивления. Слов нет, силами педагогического коллектива можно и этих «отпавших» оболтусов в значительной мере выпрямить. Но такой коллектив нужно специально подбирать и выполнять эту задачу не в массовых школах, а в специальных учебных заведениях, имеющих другой режим и другие возможности. Опыт Макаренко и Соллогуба это подтверждают.

Попутно всплывает снова и вопрос: почему подготавливая летчика, клоуна, космонавта, офицера, певца, балерину или даже рысистую лошадь для скачек, производить отбор и выбраковку законно, допустимо и разумно – а когда речь идет о будущем члене общества, то нельзя!?

Конечно, эти полюса не составляют большинства в школьном множестве. Основная масса – дети, у которых причудливо перемешаны достоинства и недостатки их семей и тех дестких учреждений, которые им довелось посещать. Но и работа с ними тоже не лишена проблем.

 

Итак, что же можно вывести в итоги?

Перед школой стоит задача выпустить в жизнь достойного члена общества, то есть умеющего адекватно вести себя в обществе и обладающего необходимым объемом знаний. Главная фигура в этом процессе – учитель.

Процесс этот ведется в учреждении, которое столетиями специализировалось только на обучении и которое к воспитанию не приспособлено.

Подбор исходных «объектов воздействия» устроен так, что перед учителем одновременно возникают три проблемы: обучения, воспитания и перевоспитания. Это превышает как возможности его самого, так и означенного учреждения.

Сам учитель тоже является продуктом данного общества. Он тоже воспитан какой-то семьей, учился в какой-то школе и выпущен из этого воспитательного марафона со всеми родимыми пятнами – и семьи, и школы, и общества. Зачастую он и в школе оказывается вовсе не по желанию и призванию, а по воле случая, и сама эта работа ему и непосильна, и противопоказана.

Результаты, достигнутые в воспитании, никак не влияют на оценку учителя. Его деятельность оценивается по успеваемости его учеников – то есть по отметкам, которые он же и выставляет.

Условия работы учителя неопраданно осложнены. Он вынужден заниматься множеством посторонних дел, и в то же время лишен возможности строить свои занятия так, как считает нужным.

Наконец, статус учителя и его зарплата. И то, и другое недопустимо занижено – и в школу не рвутся лучшие, лучшие уходят.

 

Такое положение дел не может привести к созданию нормального общества.