С окончательным выводом «Такое положение дел не может привести к созданию нормального общества» трудно не согласиться. Но с «промежуточными» выводами мне все же трудно согласиться полностью, «один к одному». А потому решился я на некую дискуссию.
Начать хочу с постулата о «накоплении максимального количества условных рефлексов» как единственно все объясняющего. Такой подход представляется все же несколько упрощенным, «механистическим», словно человек – это некий винтик, который следует обработать в соответствии с некими стандарнтами, и тогда получится то, что надо.
Первое возражение заключается в том, что человек – вовсе не винтик, не некое «нулевое сырье» или «чистая доска». Давно и твердо установлен факт, что у людей на протяжении многих поколений наблюдаются сходные черты, причем не только во внешности, но и – что гораздо важнее – в основных чертах характера. Почти достоверно можно сказать, что в мир приходит не «чистая доска», а «доска разграфленная», на которой уже нанесены некие границы, за пределами которых никакие записи сделать не удастся, как бы ни старались воспитатели. И эти наследственные черты и склонности нельзя отнести ни к безусловным, ни к условным рефлексам: безусловные заложены «природой» и направлены на выживание индивида и вида, условные вырабатываются в ходе воспитания. Наследственные не имеют отношения ни к выживанию (для которого они бесполезны), ни к воспитанию (которое еще не приключилось).
То есть кроме описанных Мстиславом рефлексов у «объекта воспитания» имеются еще и наследственные склонности, фактор весьма существенный.
И есть еще одно. Если «рефлексы» и наследственность – нечто научно (или хоть околонаучно) обоснованное, то это вот «еще одно» есть чисто мое наблюдение. Так сложилось, что всю «взрослую» жизнь у меня в подчинении были люди, и из наблюдений за взаимоотношениями между ними самими, между ими и мной, я пришел к заключению, что люди довольно четко разделяются на две разновидности, я условно называю их «образцовыми» и «задумчивыми».
Образцовые очень хорошо работают «по образцу». Если им объяснили, что «нажмешь вот эту кнопку – птичка вылетит, а вот ту – залетит обратно», они быстро и с удовольствием это усваивают, «научаются» процессу и впоследствии работают быстро, четко, с минимальным количеством ошибок. Такие люди обществу очень нужны: в нашем технологическом обществе масса работ, где требуются именно такие качества. Но... у них есть один существенный минус: если он нажал кнопку, а птичка не вылетела – наступает полный сбой; они терпеть не могут такие «нештатные» ситуации и совершенно неспособны находить из них выход.
Задумчивые, напротив, терпеть не могут работать по образцу – это выглядит для них однообразным и скучным. Как только такому объяснили про птичку, он тут же задумывается: «хм... а что будет, если нажать обе кнопки сразу?» Естественно – дым, вонь, потом огонь... Задумчивый лезет внутрь и быстро понимает: «аа... так от этой кнопки срабатывает вот эта релюшка, а когда я нажал обе, там коротнуло... нехорошо... надо вот тут поставить прерыватель, чтобы если кто нажмет две, так не сгорало бы... так... вот теперь порядок». Усовершенствованное устройство теперь работает как надо – и он напрочь теряет интерес и к устройству, и к этой работе. Такие люди непригодны к четкой и быстрой, но однообразной работе. Но... у них есть один существенный плюс: именно они находят выход из «нештатных» ситуаций, они же и «двигают мысль», то есть усовершенствуют, изобретают, придумывают... И такие люди обществу тоже очень нужны.
И если эти «типы мышления» – реальность (в чем лично я
совершенно убежден), то к воспитанию и обучению этих людей требуются совсем
разные подходы.
Второе возражение касается предложения воспитывать детей вне
семьи.
Давайте взглянем на «картинку из жизни».
Две девчушки-подружки возвращаются со своего двора, где гуляли, по домам. Им лет по шесть, может чуть меньше; следующей зимой они уже будут школьницами. Но буквы они уже знают, и если удается что-то прочесть, сложив эти буквы – это радует, это предмет гордости, об этом хочется рассказать маме с папой. На первом этаже их пятиэтажки – пирожковая.
Вот одна их них пришла домой.
— Пап, а мы прочитали что там написано! ПИРОЖКОВЛЯ!
— Не пирожковля – пирожковая.
— Да нет же! Там написано ПИРОЖКОВЛЯ!
— Тебе говорят, так ты слушай! ПирожковАя! Запомни и не спорь, дура такая!
Запомнила. Запомнила обиду и слезы безысходности, и этот черный день запомнила. А пока эти обидные слезы душили, отложилась и мысль: «ну и пусть я дура... не буду больше ничего им рассказывать... и читать больше ничего не буду...»
Пришла и вторая.
— Пап, а мы прочитали что там написано! ПИРОЖКОВЛЯ!
— Пирожковля? Может, пирожковая?
— Да нет же! Там написано ПИРОЖКОВЛЯ! Я сама видела!
— Ну погоди тогда, не раздевайся. Сейчас я оденусь, пойдем вместе посмотрим.
Спустились. Над обшарпанной дверью пирожковой крупными деревянными буквами с облезлой краской значилось
ПИРОЖКОВΛЯ
Отец рассмеялся, подхватил ее на руки, подбросил вверх, поймал и поцеловал.
— Правильно прочитала! Молодец!
— А почему же ты сразу не поверил?
— А посмотри на ту букву Λ – видишь там след от поперечной палочки, которая отвалилась?
— Вижу. А-аа! Так тогда получится А!
— Вот именно. Я знал, что правильно должно быть «ПирожковАя», но не мог понять – вот и позвал тебя искать ошибку. Но прочитала ты правильно – так, как написано. Молодец!
Пришли домой, рассказала маме и за ужином долго смеялись, как ходили с папой искать ошибку.
Тоже запомнила. Этот радостный день, когда взрослые признали
ее правоту – это же так здорово и интересно – быть с ними вместе, быть наравне!
А ведь такие вот мелочи случаются ежедневно, ежечасно,
ежеминутно... из них состоит жизнь И какая из них отложится в «основной базе»
человека и станет потом «тормозом» или «ускорителем»...
Допустим, мы организовали воспитание детей вне семьи, сдаем детей туда сразу после «отрыва от груди». Оганизовали хорошо: на 10-15 человек есть «главный воспитатель», нечто вроде «общей мамы», есть и «приходящие» специалисты, которые могут оценить природные данные ребенка в области музыки, поэзии, математики... и подсказать необходимые меры. Почти наверное можно сказать, что в описанной картине «общая мама» не назвала бы девочку дурой. Но ведь и проверять бы не пошла – ей просто физически невозможно это сделать, нельзя же бросать остальных ради одной! И в такой группе почти наверняка не случилось бы того одиночества и заброшенности ребенка, какие случились в описанных Мстиславом картинках «Артист» и «Коко». Но ведь не случились бы и «косуля», и «грачик-калачик» Карлуша...
То есть кроме «обработки винтиков», для которой подобная система была бы, видимо, очень неплоха, есть еще нечто. Это нечто все религии, писатели и наше обыденное мировоззрение именуют душой. Так вот в ней, в душе, должна образоваться способность к любви и добру, этакий «бутон любви и добра», из которого впоследствии мог бы вырасти цветок любви и доброжелательности к людям. Не факт, что он обязательно вырастет. Но если не будет бутона – вот тогда уж точно не вырастет. А «завязать» такой бутон могут только добрые и ласковые мамины-папины руки, которые тебя держат с самого рождения и которым ты чуть ли не инстинктивно доверяешь. Их тепло не могут заменить никакие воспитатели, даже самые экстра-супер, а без такого тепла и бутона не будет.
С другой стороны, ущербность чисто «семейного» воспитания – тоже факт. Современная семья, обычно состоящая из мамы-папы-ребенка, какой бы идеальной она ни была, не сможет дать навыка жизни в обществе себе подобных. Невольно ребенок будет «центром», из которого очень легко вырастает вседозволенность, и почти наверняка вырастет оценка «особости» себя любимого. Обрубить такие поползновения может только коллектив себе подобных, равных тебе и по возрасту, и по окружению: в таком коллективе хочешь-не-хочешь придется учитывать интересы и возможности других, доверие, дружбу и преданность, он научит и постоять за себя, и пойти на личные лишения ради пользы «твоей» группы, твоих друзей, ради того самого доверия и дружбы.
То есть на мой взгляд центром воспитания должна все же быть семья. А для устранения отрицательного влияния «центра» в семье следует, может быть, сделать обязательным посещение детского сада с возраста, скажем, 3-4 лет и до поступления в школу. Это не так сложно и в техническом, и в юридическом смыслах: вполне можно считать образование, начиная с этого возраста, обязательным, а систему детских садиков включить в общую схему образования.
И несколько слов о самой схеме.
Возможно, в деревнях подобные садики не нужны, нужны только в городах. Представте себе деревню в 200 дворов (в такой я вырос) – там все друг друга знают, всякие большие дела, типа постройки дома, делают если не все вместе, то большинство. И дети – тоже все друг друга знают. Они вместе учатся, вместе хулиганят, вместе дают отпор чужакам... они – уже коллектив, хотя может и не осознают этого «научно». В 200- квартирном доме в городе никто друг друга не знает, даже на одной лестничной клетке знакомство ограничивается дежурной улыбкой и кивком. Так же и у детей. Но в любом случае подобные садики должны быть повсеместно, буквально в каждом микрорайоне, если не в каждом дворе.
А вот школы – совсем другое дело. И о них нужно поговорить отдельно и подробнее.
Сейчас тенденция такова: создать или сохранить школы в каждом дворе, в каждой деревне. Иногда просто анекдоту подобно – в передаче по телевидению показывали деревню, где в школе 2 ученика... и все-таки эту школу стараются сохранить! По-моему, это ошибочная тенденция.
Попытаюсь проиллюстрировать на личном примере, на моей школе.
Первые 7 классов я заканчивал в маленькой и бедной школе-семилетке в нашем городке Бугуруслан. От этой школы остались, конечно, познания, предусмотренные программой обучения. Но ни в навыках, ни в умениях, не осталось ничего, совсем! Потом, начиная с 8-го, меня перевели в «Калининская» школу. Это был совсем другой мир: самая большая и самая лучшая в городе как по оборудованию, так и по преподавательскому составу; работает целая куча всяких секций: бокс, баскетбол, волейбол, гимнастика, стрельба, коньки, лыжи... словом, все. Я поступил в 8-Е класс, то есть одних только восьмых классов было шесть, около 200 человек одних восьмиклассников! И ведь мы (практически все!) торчали в школе с утра до вечера, и вовсе не потому, что были такими уж старательными учениками. А почему? А потому, что там все время происходило что-нибудь интересное: мы ведь все эти секции «опробовали», между классами устраивались соревнования – и мы все, включая девчонок, с удовольствием в них участвовали. Почему с удовольствием? Да потому, что интересно и, как бы это сказать, «необидно» что ли: все одинаково плохо владеют, никто не чувствует себя «белой вороной». Кроме того, еще и «престижная» заинтересованность: благодаря многолюдности соревнований на них можно было получить спортивный разряд, и многие получали, причем по разным видам спорта.
Что же получилось к концу школы, то есть через три года? Мы – выпускники Калининской школы – практически все умели (кто хуже, кто лучше, но все же умели) и в баскетбол играть, и в волейбол, настольный теннис, бегать на коньках и лыжах, стрелять и на перекладине-брусьях-кольцах что-то изобразить, плавать и морду друг другу бить… словом, были нормально физически развитыми парнями и девушками. А вот в других школах – не так. И чем меньше и беднее школа – тем меньше таких вот «умений».
Эту иллюстрацию я привел с целью показать, что школа должна быть как можно крупнее и богаче. Только в этом случае она сможет обеспечить «воспитание». Обучение можно обеспечить и в маленькой и бедной школе (тоже хуже, чем в крупной, конечно), но воспитание в школе, где 5 учеников, обеспечить в принципе нельзя: ни коллективизма, ни духа соревнования, ни... там не будет.
Следовательно, школы нужно по возможности укрупнять; создавать
одну большую в крупном селе, ребят из соседних возить, либо переводить на режим
интерната. Кстати сказать, это так именно и было на Руси в старые времена, на
протяжении многих сотен лет. Тогда начальными учебными заведениями были
духовные училища (для мальчиков) и епархиальные училища (для девочек) и оба
типа работали в режиме интернатов: детей отпускали на воскресенье и на каникулы.
Следующим уровнем были семинарии – и тоже работали в режиме интернатов; там
отпускали только на каникулы.
И еще об одной «ипостаси» школы – о самом обучении. Вот еще
одна иллюстрация.
Был у меня в жизни такой случай – попал я в делегацию
сахалинской общественности и ездили мы «по культурному обмену» в Японию. 10
дней возили нас по Японии и показывали всяческие достопримечательности, как
водится и предприятия показали, и школу – не худшую, разумеется. Оборудована
она была великолепно, но речь о другом. Мы тогда с огромным удивлением для себя
выяснили, что музыка (не «уроки пения», а именно музыка) входит в обязательную
программу начальной школы (начальная школа у них – 6 классов, затем еще 3 –
средняя; этот цикл – 9 классов – есть «обязательное обучение», его проходит
каждый японец). Выглядит это так. В школе есть «музыкальный класс», как у нас
«класс математики» к примеру; это комната с возвышением вроде сцены в передней
части, там стоит пианино и доска (с аккуратно нанесенным краской нотным
станом). Учитель пишет на нем ноту, потом тыкает пальцем и все слушают, как она
звучит. Потом каждый ученик (обязательно каждый!) по очереди повторяет
фразу из нескольких нот на пианино своим крохотным пальчиком… Месяца через два
им раздают инструменты – кому аккордеон, кому скрипку (впоследствии, по
достижении уровня «первого шага», они инструментами меняются) – и они начинают
играть. Можете себе представить, как «звучит» этот оркестр. Но вы даже и
представить себе не можете, как он звучит через 6 лет, когда ребята заканчивают
начальную школу… Результат я могу назвать одним лишь словом – потрясающий.
Каждый японец знает лучших композиторов мира и их произведения (не
«теоретически» знает, на слух узнает!), знает певцов, музыкальные коллективы,
их стили и отличия, их лучшие произведения… то есть по музыкальной культуре
имеет такой уровень, какой у нас имеют только выпускники музыкальных школ.
Это только одна иллюстрация – «музыкальная». Можно привести много других, но вряд ли нужно.
Школа ведь не зря именуется «общеобразовательной». И подспудно сидящая в головах (в том числе и у учителей) мысль «подготовить ребят к поступлению в ВУЗ» на мой взгляд ошибочна: к вступлению в жизнь нужно готовить, а не в ВУЗ. А для этого нужно поменьше пресловутых «элементов высшей математики» (я употребляю этот термин как собирательный, не конкретно о математике), а побольше «общекультурных», в широком понимании этого термина.
Литература. «В этом произведении эээ… синий чулок ммм…
проходит красной нитью…». Литература моментально превращается в тщательно
препарированный труп – и прочно отшибает всякий интерес. И «для наших» из этого
предмета выпадают не только многие наши писатели и их произведения, но и
известные зарубежные писатели, и уж точно все произведения «греческой
мифологии», а ведь это – огромный пласт человеческой культуры, этому «пласту»
посвящено неисчислимое количество литературных, поэтических, сценических и
музыкальных произведений, картин и фресок, из него выросло множество выражений
и устойчивых словосочетаний... А «наши» и не слыхивали о 9 знаменитых дочерях
Зевса, «курировавших» искусства...
Искусство, живопись, музыка, танец – это вообще не упоминается
в школьных программах. Хорошо, если в процессе обучения другим предметам, скажем литературе, учитель
хотя бы упомянет о наиболее известных художниках, композиторах, балетах и
операх, картинах и музыкальных коллективах… Или вдруг прочтет Блока на уроке
физики. Чаще всего, однако, «наш» человек выходит из школы полным профаном в
этих областях.
Умение вести себя, эти давно забытые «правила хорошего тона».
За столом перворазрядного ресторана, где перед тобой лежит по шесть
вилок-ложек, – и на пикнике; на приеме высоких особ – и на рытье канавы; на
балу – и в переполненном автобусе… Как говаривал Жванецкий, нашего человека за
границей мы узнаем не по одежде и даже не по скособоченной обуви, его
моментально выдает какая-то фантастическая неуклюжесть и несуразность.
Физическая культура. Теперь родители стараются отдать ребенка
в какую-нибудь школу – фигурного катания, гимнастики… Но, во-первых, это по
силам очень немногим, во-вторых, даже и эти немногие в результате умеют что-то
одно. А общеобразовательная подготовка должна давать умения и навыки в разных
областях, делать человека как можно разностороннее.
Навыки работы с инструментом. Не со станками, нет (этому человек научится, если понадобится и он попадет в соответствующее специальное учебное заведение) – с обычными инструментами типа пила, молоток, топор, рубанок, напильник, наждачный круг, паяльник… Это понадобится каждому.
Языки. В нашей многонациональной стране просто неизбежны по
крайней мере три языка – свой родной, русский и английский. И опять здесь
перекос программ: мы нажимаем на знание грамматики, а нужно-то хорошее владение
языком. Ведь как происходит овладение языком в нормальной обстановке, то есть в
жизни? К пяти годам человек уже хорошо владеет своим языком. Да, у него еще
маловат словарный запас, но он уже вполне бегло строит фразы, чувствует и
иронию, и шутку… и понятия не имеет о грамматике, даже не знает, что такой зверь
вообще существует. То есть основной упор должен быть не на грамматику, а именно
на овладение – богатство словарного запаса, умение быстро находить метафору или
сравнение… На примере литературы, кстати сказать.
Приведу опять иллюстрацию из своей жизни. Когда мы стали курсантами училища, там обязательным был английский (в школе у меня был немецкий). Отношение к нему на первом году было, как к немецкому в школе: троечка есть – и прекрасно. После первого курса мы втроем попали на практику матросами на судно, возившее калийную соль из Находки в Ниигату (Япония). Первая наша «заграница». Отношения с Японией тогда были сложными и японцы «выдали» своеобразный демарш: комиссия по оформлению прихода судна явилась без переводчика и говорила по-английски. И на всем нашем судне, из трех десятков людей, не нашлось никого, кто мог бы с ними нормально объясниться... Это было так унизительно и противно, что мы – все трое – решили: «ну уж нет, когда я буду на мостике – такое не повторится». Взялись сразу же: зубрили грамматику и учебник... но дело продвигалось плохо. Когда вернулись к занятиям, то есть в самом начале 2-го курса, наша преподавательница (Надя Караханова, молоденькая девушка, чуть старше нас, только что закончившая инъяз ДВГУ; но преподаватель классный – спасибо небесам, мне вообще-то везло в жизни с преподавателями) заметила наше рвение и выдала странный для нас тогда рецепт: «Бросьте вы, ребята, эту грамматику – пустая трата сил и времени. Я буду приносить вам книжки, а вы просто читайте. Старайтесь читать без словаря – только уж если совсем непонятно, тогда ныряйте в словарь». И принесла для начала с детства знакомые наши сказки в английском переводе. Через год мы все трое читали в оригинале Диккенса...
Если суммировать: основной упор должен быть на «погружение в язык» путем чтения и разговора, грамматика должна занимать второстепенное место – место помощника, когда что-то неясно.
Вот термином «элементы высшей математики» я и «обозвал» здесь наши попытки углубляться в специальные области в каждой отрасли знаний: высшую математику, грамматику… Эти знания понадобятся в жизни в общем-то не очень многим и эти немногие вполне (и неизбежно) получат эти знания в ВУЗ-е. А школа должна делать упор на общеобразовательные знания и навыки – они понадобятся всем, независимо от дальнейшей судьбы человека. Причем это должно быть именно в школе, в институте это дается гораздо труднее, в основном в моральном плане (в «институтском» возрасте уже очень болезненно выглядеть этакой «неуклюжей жабой»).
Школьные программы нужно перестраивать под эти вот требования.
«Параллельный» процесс уже идет, хотя и «криво». Давайте присмотримся.
С тем фактом, что в нашем современном обществе начался бурный рост всяческих «школ», «клубов» и прочих заведений «для бизнесменов», особенно в крупных городах, вряд ли кто будет спорить. Почему они растут?
Вот наш «бизнесмен» (под этим термином здесь подразумевается довольно молодой и энергичный человек, который либо сам ведет бизнес, либо работает в таком бизнесе за приличную зарплату) приезжает в «иное» государство – то ли для переговоров, то ли просто отдыхать – неважно. Эта прослойка у нас уже довольно велика, во всяком случае вполне заметна.
И в этом «ином» государстве он постоянно натыкается на вещи, которые окружающим кажутся вполне естественными, а ему – очень «тугими».
Встретились, договорились – здесь пока все нормально: все знают дело. Пошли «обмывать» в соседний – очень престижный – ресторан. Сели. Куча вилок, ложек, ножей, салфеток… «И на-фига столько? И что с ними делать!? Придется присматриваться: как делают другие». Присмотрелся, вроде понял. В следующий раз попадает в китайский ресторан – а там совсем иначе… Тут вдруг танцы – и его иностранные партнеры непринужденно идут танцевать. Опять загвоздка: как же танцевать? Даже подойти и пригласить (чтобы прилично выглядело) – и то не обучен, не говоря уж о самих танцах, которых и «в глаза не видал»… А уж полушутливое замечание «О, не иначе Вас Евтерпа осенила своим магическим крылом» приводит в состояние полной прострации: кто та Евтерпа!? Надо улыбаться и благодарить за комплимент? Или хмуриться и «дать в самую середину нюни» за оскорбление? И тут, как назло, разговор зашел о музыке – чем это Давид Ойстрах так сумел привлечь публику!? И в чем разница между подходами Мещерина и Гойя? Ведь их композиции так популярны, хотя и различны…
Здесь придется сделать «лирическое отступление», потому как сам я не смогу так хорошо сказать.
В 1989 году в Японию приезжал Михаил Жванецкий, выступал в нашем
посольстве с большим концертом. И в сентябре в газете (к сожалению, не отметил
в какой) была опубликована его небольшая статья под названием «В Японию и
назад, к себе». Прочтите ее, она хоть и невелика, но по-жванецки выразительна
(правда, чтобы понять это, нужно перенестись мысленно в Россию образца 1989
года; сейчас-то Россия стала сильно другой…).
Простите меня за то, что я был, а вы не были в Японии.
Страна напоминает новый только что распакованный телевизор.
В магазинах именно та музыка, которую я люблю. Страшная жара и духота, но только на улицах. За любой дверью прохладно. Слова: «Нельзя ли подогреть пиво — у моего друга болит горло»,— поставили официанта в тупик навсегда. В жизни не видел таких растерянных людей.
Машины, как люди, разные все. Мотоциклы и грузовики красивы сильной мужской красотой, блестя никелем, как потом.
Сусичная — это закусочная. Суси — закусочки на блюдечках, но об этом потом.
Когда входишь в гостиницу, во-первых, всюду двери открываются сами, во-вторых, все служащие, стоящие, бегущие, идущие, кланяются и говорят «Good afternoon», и ты говоришь что-то типа: «Эскюз ми». А когда входишь в кафе, официанты и повара страшно кричат «Добро пожаловать!». Они криками приветствуют входящего.
Новая страна. Иду и думаю о том, что проиграть войну не главное, главное — кому. Это очень, очень важно — выбирать себе победителя. И после того, как вы побеждены, он сам устраняет ваших правителей, его лучшие умы разрабатывают для вас форму правления и образ жизни. Снабжает вас самым необходимым — и вы начинаете. Конечно, можно быть японцами, но, ей-богу, не обязательно. От нации, невзирая на все гордые вопли, мало что зависит. Я видел три вида немцев. ФРГ… ГДР…
А когда летишь из Шереметьева во Франкфурт — полный самолет нашими колхозниками в мятых костюмах, шляпах, в платочках, хустынах, вязаных кофтах и восходовских сандалиях на черных мозолях, с отечественной хмуростью и подозрительностью: «Зигфрид, иды-но сюды. Та дэ ж ты сховалась, Эльза?»
Три вида немцев. Три вида корейцев. Два вида армян. Три вида евреев. Как и русские, приезжающие к нам из Парижа, кладущие руку на наши перила после некоторого раздумья.
Но ничего, мы идем своей дорогой. Вернее, мы где-то рядом со своей дорогой. И пытаемся попасть, мучительно целясь. В конце концов не так важно, что есть в магазинах, хотя это главное. Важно, какие лица у населения. Когда ни одного плачущего, ни одного хмурого за 7 дней непрерывных хождений, ни одной драки за много лет, такое количество подозрительно счастливых японских лиц. Конечно, это раздражает.
Кстати… В Москве, в Одессе появилось много машин, где наши люди сидят справа. Это они… Машины шести и семи лет по 200 — 300 инрублей, то есть — иных рублей. Один наш купил за 70 рублей, выволок на буксире — завелась. 30 рублей отправка до Ильичевска.
— Спасибо Горбачеву! Мы там все с циркачами и моряками пили за его здоровье. Только не дай бог ему остановиться. Всем гроб! Мгновенно. Как на лету. Как в драке. Вперед. Сзади мы были. Вперед. Землю раздать. Заводы раздать. Все, что берут,—раздать. Хуже не будет. Хуже не может быть. С бандитами — железной рукой. Честным — свобода. Кто работает, тому свобода: расти, торгуй, выезжай, приезжай, зарабатывай, строй, вкладывай. Как сказали нашему в Америке: «Я вам плачу 10 долларов в час. Хотите — работайте 8 часов, хотите — 10, хотите — 12: ваше дело».
Япония — только повод для тяжелых раздумий.
Огромный аквариум на вечерней улице, светящийся, успокаивающий. Рыбы с человеческими лицами. Молчаливые, озабоченные. Здание, опоясанное зеркальными галереями-эскалаторами. Мусорные машины со светящимися сзади транспарантами: «Извините, идет уборка мусора».
Двери в квартирах металлические. Вода в унитаз после спуска заливается через кран сверху, крышка бачка в виде раковины, и ты моешь руки водой, наполняющей бачок.
Сзади в номере машины цифра мощности двигателя. «Не уверен, не обгоняй...»
Вы просрочили визу. Забыли, прозевали. Клерк извинится, возьмет паспорт, сам обойдет все кабинеты и вернет паспорт с благодарностью. Конечно, это издевательство над советским человеком.
Из тысяч машин в пробке ни одна не заглохла.
Попросили тут наши молодого японца сбегать за водкой:
— Не могу, мне нет восемнадцати.
— А ты скажи, что тебе 20.
— Как?.. — И человек впал в глубокую растерянность.
Рассказы бывших в Японии заканчиваются одинаково: «Э… да что говорить…»
Черт! Мосты какие-то километров по пять через залив. Скоростные дороги над головой.
А на рынке, э… да что говорить! Крабы, креветки, икра красная подносами, рыбы свежие во льду, грибы любые. А тут же тележка с крыльями над головой, откидными стульями и котлом. А в котле суп с дико вкусной рисовой лапшой, креветками, устрицами, кальмарами и всем – всем - всем. Японцы едят не избранные места, как мы, а всё!
Я это пишу в Одессе, которая приветствует всех приезжих переходящим поносом, бурными отравлениями, и вспоминаю суси: колбаски риса с сырой рыбой, с сырой каракатицей, разными соусами и горячей водочкой сакэ, к которой быстро привыкаешь. Э-э, да что говорить!
Капитализм отличается от социализма просто: чем сильней жара, тем холодней пиво. У нас с повышением температуры пиво становится теплей, теплей и исчезает при плюс 18.
К пиву у них полоски 5 х 5 х 100 вяленого минтая, залитого голландским сыром. Кто не ел, может представить, кто не может представить, не надо. Электричка из Токио в Никко на один час сорок превращается в ресторан. Снуют официанты, наливают, ставят, сменяют. За окном зеленый рис переливается, как женский волос. Едешь и думаешь о нас все время. Когда еды много, привыкаешь мгновенно и перестаешь замечать. Никакой благодарности.
Возвращаясь из Иокогамы, мы попали в пробку длиной 12 км. На втором этаже в бетонном желобе на высоте 5 м (где-то впереди кран упал, что ли?). Мы стояли три часа, сидеть было все тяжелей, под машинами появились первые лужицы, деться некуда, сойти вниз нельзя. А в нашей машине еще две женщины. Я, напевая, двинул в сторону, пристроился за огромным грузовиком, якобы посмотреть где мы стоим. Тут вся колонна и тронулась. А я только приспособился и вижу — мой-то грузовик стоит. Водитель подмигивает мне в боковое зеркало:
— Плиз, мистер, плиз.
Сзади огромный хвост, сигналят, и я уже не хочу ничего, только домой, в мат и ругань, где я привык.
«Специалист по юрмору». Да, «юрмор», большой всесоюзный «юрмор». «Уз оцень наоборот вы зивете: леса много — бумаги нет, земли много — хлеба нет, морей много — рыбы нет. А у нас земли мало, а еды много, лесов мало — бумаги много».
Между прочим, на перронах отмечено, где какой вагон останавливается. В универмагах тысячи продающихся кондиционеров и вентиляторов гонят воздух на улицу. Во-первых, видишь работу, во-вторых, прохлада под ними. На старом месте построили новую страну. Мы на новом месте ухитрились сделать наоборот.
Я очень обижен на свою страну. Она унизила меня, сделав неполноценным и недоразвитым, с раскрытым ртом глядящим на еду, поезда, извиняющегося контролера, поющую молодежъ. Я не могу простить свой раскрытый рот, свой дурацкий вид.
Я люблю свою страну, как любят мать, какой бы она ни была. Мы ходим с этой мамой, оба злые, и смотрим. Я обижен на свою мать, сделавшую меня, умного и талантливого, придурком, расспрашивающим о самом простом: куда девается непроданное мясо, почему зеркало в ванной не запотевает? Я очень обижен на свою мать, сделавшую меня ленивым, невоспитанным, не говорящим, не поющим, неверящим, циничным и убогим.
Ходим мы с Родиной-мамой, двое нищих откуда-то из шестнадцатого века, из времен каких-то непрерывных и разрушительных войн, где до сих пор… Где до сих пор…
И, как последние эгоисты, думаем только о себе.
Так вот, после поездки «бизнесмены» возвращаются.
По Жванецкому:
Я очень обижен на свою страну. Она унизила меня, сделав неполноценным и недоразвитым, с раскрытым ртом глядящим на еду, поезда, извиняющегося контролера, поющую молодежъ. Я не могу простить свой раскрытый рот, свой дурацкий вид...
...я очень обижен на свою мать, сделавшую меня ленивым, невоспитанным, не говорящим, не поющим, неверящим, циничным и убогим.
Возвращаются – и начинают искать: где бы этому всему можно научиться? Ведь знают же и умеют все это они, иностранцы!? Мы что, дурнее!?
Бизнесмены – люди энергичные. И те, у кого оценка «особости» себя любимого не слишком зашкаливает – начинают пользоваться услугами таких вот «клубов», а зачастую организуют их сами, приглашают знающих людей…
И взрослые, солидные, уже обремененные потомством дяди и тети начинают с трудом усваивать те элементарные знания и навыки, которых школа когда-то не дала.
Все это должна давать школа. Включая Евтерпу и ее 8-х сестер, и умение танцевать, и понятия о музыке и живописи, и о поэтах и поэзии, и о лучших писателях и их книгах, и о необходимости чистить обувь и прилично выглядеть, наконец...
А всяческие «элементы высшей математики» мы доберем, когда (и кому) надо будет. Обязательно доберем – это не проблема!